Избранные произведения. Том 1 - Абдурахман Сафиевич Абсалямов

я не интересуюсь ни рыбной ловлей, ни охотой. – Потому и на курорты езжу крайне редко. Да и стоит ли ездить за тридевять земель, когда в наших краях есть замечательные места – Кама, Волга, Вятка, Белая… Это же изумительные реки!

Разве плохо отдохнуть на Каме, у Ижевского источника! Заливные луга тянутся на пятнадцать-двадцать вёрст. А переливающаяся на солнце, прекрасная Кама! Знаете, это изумительная картина! Глаз не оторвёшь. И потом – этот шум волн… Ведь Кама шумит по-своему. Будто она шёпотом ведёт нескончаемый свой спор с берегом. О чём этот спор – никто не знает. Может, это и не спор, может, река поверяет берегу свои тайны… Я много раз сидел на крутом берегу Камы и слушал всплески её волн. Это не похоже ни на гул морского прибоя, ни на волнение Белой или Волги. Шум камских волн своеобразен, как хорошая музыка. На берегу Камы хочется писать стихи, но не громкие, не трескучие, а тихие, умиротворяющие сердце и пробуждающие любовь.

Но в грозовые, бурные дни Кама бывает сердита. Волны высокие и крутые… Однажды я задержался на том берегу, увлёкшись охотой. Ночевать не хотелось. Иду и думаю: как бы перебраться через реку? Гляжу, а на берегу, возле лодки, стоит в задумчивости рыбак. Молодой, здоровый парень.

«Сможешь перевезти на тот берег?» – спрашиваю.

Он мельком глянул на бушующие волны.

«Опасно. Но – попробовать можно».

А сам, шайтан, испытующе смотрит на меня.

Рыбак сел за вёсла, я – в корму. Тронулись. Взлетая на гребни волн, лодка встаёт стоймя, затем мгновенно кидается вниз и опять лезет вверх. Беснуется, как норовистый конь. И страшно, и весело.

Вдруг рыбак сказал:

«Вот – последняя волна».

Я не очень-то поверил ему, потому что до берега было ещё далековато. Но парень сказал правду. Кама, словно нарезвившись, начала успокаиваться. Выйдя на берег, парень протянул мне руку.

«В такую погоду не у каждого хватит духу переплывать Каму. Я тоже, пока был один, колебался. А вдвоём не страшно…»

Сегодня Абузара Гиреевича никто не беспокоит, самочувствие у нас неплохое. Мы продолжали беседовать даже вечером. О домино и думать не хотелось.

– Гуляя в прикамских лугах, – рассказывал Абузар Гиреевич, – я несколько раз попадал в грозу. Сверкает молния, гремит гром, а ты идёшь один-одинёшенек по бескрайне зелёному пустынному лугу. И – ружьё за плечами. Луга ведь хороши только в солнечный день, а к вечеру, особенно в грозу, когда беснуются, скачут свет и тени, небо покрыто клубящимися чёрными или зловеще красноватыми тучами, когда вокруг неумолчно что-то шуршит, скрежещет, свистит и воет, – пустынные луга наводят невольный страх. А тут ещё кажется, вот-вот молния сверкнёт и ударит прямо в ствол ружья.

Как-то раз мы с одним охотником попали под затяжной дождь на открытом лугу. Промокли насквозь. К тому же начало темнеть. Домой идти далеко, да и не хочется возвращаться с пустыми руками. Смотрим – впереди виднеется стог сена. Подошли к нему, сделали себе по гнезду, закопались. Одежда мокрая, холодная. Ну, думаю, простудимся. Утром встаём – всё на нас сухое, будто на печке ночевали! Даже насморка не получили.

На охоте я легко и незаметно отмеривал за день двадцать пять-тридцать километров да столько же обратно. Иногда без отдыха и без глотка воды. Организм привык, закалился… На какую дичь я охотился?.. Нет, я не стрелял как попало. Добуду одну-две утки – и довольно. Конечно, нередко случалось возвращаться и «без почина». Но каждый раз я испытывал большое удовлетворение, возвращался как бы переродившимся. Природа делает человека лучше, чище, красивей… Умение отдыхать – это наука!..

Если говорить серьёзно, Абузар Гиреевич в душе был настоящий художник. О чём бы он ни рассказывал, всегда смотрел на всё своими глазами. А люди оживали в его рассказах… Я закрываю глаза и вижу то взволнованного юношу-башкира с чистым листом бумаги вместо письма, то рыжебородого старика, поднявшего топор на врача, то офицера, приехавшего в Чишму за тысячи вёрст, чтобы выпить полстакана кумыса и умереть, то самого Тагирова, ещё молодого доктора, спрыгнувшего с горячей тройки, смущённо внимающего строгим словам старого земского врача: «Крестьяне не любят барчуков!» А вот ректор университета с высоко поднятой правой рукой, торжественно восклицающий: «Клянёмся!..» И тот же Казем-бек, через два года с часами в руках встретивший молодого коллегу… Или больной Тукай… А вот полная противоположность всем добрым, разумным, одарённым людям – казанские чванливые и сварливые баи, требующие дорогого доктора… И вдруг охотник-бурят, продающий куропатку за миллион рублей! А ямщик Валиулла!.. А неустрашимый молодой рыбак, пересекающий в лодке бурную Каму!.. Картины, люди, люди, щедро нарисованные от чистого сердца…»

* * *

На этом обрывалась первая тетрадь Зиннурова.

Гульшагида медленно закрыла последнюю страницу. Она и до этого считала, что неплохо знает Абузара Гиреевича – личность многогранную, богато одарённую. Видела его за серьёзной работой, слышала его неожиданный, заражающий своей непосредственностью смех. Но прочитав эту тетрадь, она почувствовала, будто всю жизнь прожила рядом с Абузаром Гиреевичем.

Она задумалась, на глаза невольно навернулись слёзы. Ей было жаль и Валиуллу и молодого неграмотного башкира, у которого умирал отец. Многих было жаль. А многие вселяли в неё бодрость и уверенность. Прочитав тетрадь, она словно в Акъяре побывала, повидалась со своими друзьями.

8

Когда Диляфруз перед завтраком раздавала лекарства, актёр Николай Максимович задержал её руку и спросил:

– Радость души моей, не собираетесь ли вы сегодня в театр?

Николай Максимович, узнав от Зиннурова, что имя Диляфруз по-русски означает «радость души», всегда теперь так называл сестру.

– Как вы угадали, Николай Максимович! – смущённо удивилась девушка. – Я на самом деле собираюсь в театр. И не одна, пригласила пойти доктора Гульшагиду Бадриевну.

– Да как же не угадать! Вы ведь сегодня прекрасней цветка лотоса. Вокруг вас – сияние.

– Ну, Николай Максимович, бросьте шутить, – уже недовольно сказала Диляфруз, отняла свою руку, которую всё удерживал актёр, и вышла из палаты.

А Николай Максимович, стиснув голову ладонями, долго сидел на кровати в задумчивости. С наступлением вечера, в те минуты, когда – он знал – в театре открывается занавес, сердце его начинало нетерпеливо ныть.

Кто может понять его состояние? Балашов только и знает свои чертежи. Зиннуров думает о своей книге. А Ханзафаров вспоминает о своём служебном кабинете. Разве им доступен трепет души, вызываемый сдержанным шумом в зрительном зале, когда зрители начинают занимать места! И разве взволнует их волшебная сила аплодисментов, так радующих сердца артистов! А эти всегда тревожные