Избранные произведения. Том 1 - Абдурахман Сафиевич Абсалямов

не зря пригласила её тогда в театр, – должно быть, искала моральной поддержки. Надо признать, Гульшагида всё же увлеклась тогда разговором с Янгурой и была недостаточно чутка к девушке. Что ж поделать, ведь случаются же минуты, когда человек не совсем отдаёт отчёт в своих поступках.

Может быть, поговорить с ней сейчас же? Но Диляфруз уже позвали к больным. Расстроенная Гульшагида решила навестить Асию, – не исключено, что наблюдательная девушка кое-что знает о последних событиях больничной жизни, о настроениях персонала и больных. Возможно, она сумеет что-то объяснить Гульшагиде.

В палате возле своей тумбочки одиноко сидела Галина Петровна, другие больные были кто на процедурах, кто на прогулке.

– Душой я теперь уже дома, Гульшагида Бадриевна, – радостно говорила Галина Петровна. – Спасибо вам всем за то, что вырвали меня из когтей смерти. Я было и о доме и о хозяйстве забыла, только о детях вспоминала. А теперь, видно, выздоравливаю – не выходят из головы всякие заботы. – Она слабо улыбнулась. Но улыбка её уже не была печальной и жалкой, как раньше. – Ведь жизнь – это сплошные заботы, – продолжала Галина Петровна. – Если б не заботы, и жить-то, пожалуй, было бы неинтересно.

У Галины Петровны и голос заметно окреп, ещё не так давно у неё после нескольких слов начиналась одышка, а теперь она говорит свободно.

Вот и Асия вошла в палату; она только что из ванной – через плечо перекинуто полотенце, лицо розовое, волосы ещё влажные.

– Как поживаешь, Асия? – уже запросто, дружеским тоном спросила Гульшагида.

Девушка игриво покачала головой – совсем как в индийском танце, – лукаво взглянула на Гульшагиду.

– А мы уже думали, Гульшагида-апа, что вы уехали в свою деревню. Давненько не видели вас.

– Скоро уеду, Асия.

– А я тут из-за вас кое с кем поцапалась, – вдруг сказала девушка.

– Из-за меня? – удивилась Гульшагида. – С кем же? Из-за чего?..

– Да уж было с кем… Например, с врачом Клавдией Сергеевной. Она осуждает вас за то, что вы, говорят, с женатым мужчиной будто бы ходили в театр… Да хотя бы и так!.. Стоит ли из-за пустяка поносить человека! Мало ли кто с кем ходит в театр… Я ей отрезала: «Только сплетники и ограниченные люди могут видеть в этом что-то дурное». Ох и разозлилась она!.. Знаете, как её называют больные? Гусыней! У гусыни-то сердце маленькое, а печень большая, потому она всегда и шипит! – Асия смешно сморщила носик, рассмеялась.

– Ладно, пусть болтают, если у кого чешется язык, – ответила Гульшагида. – Уважающий себя человек не обратит внимания на болтовню. Я всё же думаю, что сплетня пошла не от Клавдии Сергеевны… – Врачебный такт подсказывал Гульшагиде, что нельзя в помещении больницы да ещё в присутствии больных чем-либо порочить коллегу-врача. Как ни рассердилась Гульшагида на Клавдию Сергеевну, но не дала волю своему негодованию. Теперь понятно, почему так холодно встретили её «сахалинцы»: наверно, сплетня распространилась довольно широко и приняла уродливые формы. Как ни крепилась Гульшагида, всё же было от чего расстроиться.

В грустной задумчивости она возвращалась в общежитие. В саду около памятника Тукаю увидела Фатихаттай с Гульчечек и, конечно, остановилась. Фатихаттай сидела на скамейке, а девчурка копалась лопаткой в снегу. Поздоровавшись, Гульшагида присела рядом со старушкой.

– Забыла ты нас, Гульшагида, совсем забыла, – попрекала Фатихаттай. – Что это такое? Куда запропала? Почему не выберешь время, не зайдёшь?

– Ладно уж, не сердитесь, Фатихаттай, – смутилась Гульшагида. – Лучше скажите, всё ли благополучно в доме у вас? Как чувствует себя Мадина-апа, Абузар Гиреевич?

– Всё так же, ни вперёд, ни назад. Нам, старушкам, много ли надо, мы своё прожили. Вот за Мансура очень беспокоимся…

– Что с ним? Неприятности какие-нибудь? На работе? Или дома? – встревожилась Гульшагида.

Фатихаттай недовольно поморщилась:

– Всё работа да работа… Разве человек живёт только работой? И на тебя тоже, Гульшагида, гляжу-гляжу – надивиться не могу. Любили друг друга с детства, а теперь живёте как Сак и Сок[21]. – Фатихаттай обеими руками с сердцем заправила выбившиеся из-под платка волосы. – Кому теперь достанется несчастный Мансур? Ну ладно, по молодости он совершил немалую ошибку. Да ведь и ты тоже… Теперь уже обожглись, пора взяться за ум… Не смотри так на этого птенчика, ослепнешь! – перебила себя Фатихаттай, вдруг заметив, что Гульшагида покосилась на Гульчечек. – Она не виновата и чёрной кошкой между вами не встанет. Если буду жива и если уж понадобится, я эту сиротку никому не отдам, сама воспитаю. А вот Мансура как бы уберечь от этой непутёвой свояченицы Янгуры! Да ведь это не в моих силах. Сижу вот – и думаю, и ничего не могу придумать…

Гульшагиде представился торжественно освещённый театр, гуляющая в фойе публика и среди толпы – коротко остриженная Ильхамия с ярко накрашенными губами, в чрезмерно узком платье. А рядом с ней Мансур…

– С утра до вечера названивает по телефону и всё вызывает Мансура… А то – не успеешь отвернуться – сама пожалует, тут как тут. Ни стыда, ни совести. Липнет как смола. Раньше волосы были тёмные, а теперь перекрасила то ли в жёлтый, то ли в рыжий цвет. На днях, не успела войти в дверь, принялась хаять нашу обстановку. Дескать, старомодная. «Я, говорит, всё это старьё выкинула бы в комиссионку и купила бы современную мебель. Вот сюда бы таршил[22], туда – тахту…» Умрёшь, ей-богу, от её кривляний! В старину про таких кривляк говаривали: «Готова переломить хребет ещё не рождённому жеребёнку!» Неизвестно, придётся ли невесткой быть, а уж собирается всё перевернуть вверх тормашками. Меня хоть сейчас готова прогнать из тёплого уголка, где я прожила сорок лет. Вишь, постарела… А про Гульчечек говорит: «Хорошо бы отдать в детский сад…» Кукла размалёванная, проклятая!

Гульшагиду словно огнём обжигали эти слова. Но она старалась не выдать себя.

– Что ж поделать, если нравятся друг другу… Сам-то Мансур как настроен?

– Ай, этот Мансур!.. Он теперь как юродивый на ярмарке, ничего у него толком не поймёшь.

– Ну, с ней-то как у него?

– Что «с ней»?! С кем «с ней»?! Ты, Гульшагида, хочешь – сердись, хочешь – нет, я ваших тактов-мактов не понимаю, меня этим тонкостям не обучали. Режу правду-матку – и всё! – И она ударила ребром ладони по колену. – Одно скажу: ты рот не разевай. Я в девушках – хоть и в старое время – чего только не выделывала, чтобы не расстаться с любимым. Покойный отец, как узнал, что я собираюсь выйти замуж без его соизволения, сложил вожжи вчетверо да и принялся гонять