Избранные произведения. Том 1 - Абдурахман Сафиевич Абсалямов

и часто добирались до мировых проблем. Америка и Европа, Азия и Африка – всё интересовало нас. А главное – мы судили и рядили не как посторонние наблюдатели, но как ближайшие участники; одно огорчало нас, другое радовало. Частенько беседы затягивались, и дежурная сестра вынуждена была гасить свет:

– Пора спать!

Вот сегодня Николай Максимович завёл речь об озеленении города. Увлёкся, разволновался, словно почувствовал себя на сессии горсовета. Потом мы незаметно перешли к футболу. За границей наша сборная проиграла со счётом «один – два». Мы и возмущаемся и обижаемся на наших ребят. И вдруг перескакиваем к самолётам и ракетам, оставившим позади скорость звука. В этой области у нас есть авторитетный собеседник – Андрей Балашов. «Андрюша, а это не сказки? В моей актёрской голове никак не укладывается понятие – сверхзвуковая скорость», – сомневается Николай Максимович. Балашов подтверждает: «Всё это правда. В недалёком будущем ещё не то появится».

– А ведь я, братцы, калужанин, учился у Циолковского! – неожиданно объявляет артист. – Только старик ни разу не поставил мне больше двойки по математике. «Из тебя, Николашка, математик не выйдет», – говаривал он мне.

Если уж наш актёр закусит удила, его ничем не остановишь. И вот потекла его нескончаемая речь:

– Всё же, братцы, я очень люблю в людях свойственные им увлечения. Есть у меня один знакомый, пенсионер. Он как-то наскрёб деньжонок и купил автомобиль. Машина ему, как говорят, на черта нужна. Утром отвезёт жену на базар, – а базар-то в пяти минутах ходьбы от дома. Пока жена покупает там продукты, он сидит в своей машине, ожидает. Приехав с базара, до вечера чистит машину. А чтоб ночью не угнали её, вешает на дверь сарая какие-то диковинные замки, проводит сигнализацию… Перед тем как мне лечь в больницу, он заявился с просьбой: «Товарищ депутат, помоги получить в горсовете участок, хочу построить собственный дом». – «Зачем тебе дом? У тебя хорошая городская квартира. Неужели собираешься сдавать квартирантам и драть с них плату?» – «Нет, – отвечает, – просто я не могу сидеть без дела. Должен каждый день чем-то заниматься. Машина уже не увлекает меня…» Видите, приятель мой словно бы замыслил ненужное дело. Но, как говорят татары, чем без дела сидеть, лучше крути полу шубы. Какая бы ни была работа, она всё же лучше бессмысленного лежания… Знаете, в каких случаях человек умирает раньше времени? – вдруг спросил нас артист. И сам же ответил: – Когда он перестаёт работать и интересоваться жизнью. Это, по-моему, самая страшная смерть, равносильная самоубийству. Не приведи бог помирать такой смертью! А ведь она может нагрянуть к иному лентяю в любое время, даже в расцвете его сил… А с другой стороны, разве может умереть в цветущем возрасте наш Андрей! – показал он на Балашова. – Он и на больничной койке колдует над чертежами, ему и умирать некогда…

В открытую дверь нам видно, как по коридору то и дело проходит Диляфруз. Вот она завернула на минутку в дежурку, взяла что-то из застеклённого шкафа, потом из холодильника и опять направляется к кому-то из больных. Она ходит так быстро, что её белая шапочка, как белая птица, мелькает у нас перед глазами. И она весь день вот так, на ногах, – не присядет, не приляжет. Как у неё не горят ступни? Иногда неугомонный Николай Максимович подзовёт её к себе и начинает отпускать какие-нибудь шуточки безобидного характера. Диляфруз то и дело краснеет от смущения. В такие минуты она особенно привлекательна. Ну какая это девушка, если не умеет смущаться и краснеть!

Но что особенно восхищает в Диляфруз – это её характер. Она никогда не сердится на больных, не хмурится, не обижается, не косится. Счастлив будет тот человек, кому она достанется в жёны. Но порой я замечаю – Диляфруз становится очень бледной, во взгляде её появляется нечто безнадёжное. В такие минуты что-то заставляет щемить моё сердце. Возможно, у неё неудачная любовь? Это было бы очень обидно. Диляфруз заслуживает счастья. Не только я, все больные очень любят эту милую девушку.

У Диляфруз такая привычка: в начале дежурства войдёт в палату – всех нас окинет одинаково внимательным, лучистым взглядом. Глаза у неё добрые, головка чуть склонена набок, фигурка стройная, лёгкая, ножки точёные. Особенно хороши яркие, как спелая ягода, губы. Говоря о яркости и нежности её губ, Николай Максимович становится подлинным живописцем. И всё-таки у Диляфруз мне больше всего нравятся глаза.

Иногда я по-своему представляю себе её образ. Будто какой-то талантливый художник взялся написать её портрет. Очень старательно, с истинным совершенством нарисовал губы её, подбородок. А дальше – то ли торопился, то ли лентяйничал: нос, брови, щёки нельзя назвать совершенством. Но глаза!.. Тут к художнику снова вернулось вдохновение. Он словно бы вместил солнце в глаза Диляфруз. Стоит ей вскинуть длинные, слегка загнутые кверху ресницы – в палате сразу становится светлее. А порой мне кажется, что глаза её напоминают звёзды, отражённые в колодце головокружительной глубины. В глазах этих – бездна глубоких, искренних чувств: и грусть, и радость, и тревога, и надежда, и восхищение… Иногда я стараюсь угадать: что ещё скрыто в этих глазах? Но тщетны мои домыслы и бессильно воображение.

Если бы я почаще встречал Диляфруз в более благоприятных условиях, то, возможно, и раскрыл бы эту загадку. Но больничная палата и собственное моё бедственное состояние не способствовали постижению столь глубокой тайны. И всё же я попытаюсь хотя бы частично приоткрыть её завесу. Иначе образ Диляфруз останется для меня неполным. А ведь я мечтаю нарисовать этот привлекательный образ.

Диляфруз училась в вечернем мединституте, дежурила у нас только днём. Другие палатные сёстры всё время подменялись. Отдежурив двадцать четыре часа, они исчезали на двое-трое суток. Среди них мне особенно запомнилась наивная, хрупкая Лена. Она совсем молоденькая, с чёрными, как бусинки, всегда словно удивлёнными глазами. Другую сестру, Люсю, мы почему-то прозвали «Саратовской барыней». Она полная, светловолосая, медлительная, с сильными руками. Была ещё Татьяна Аркадьевна – малоразговорчивая, с виду суровая сестра. Она бывшая фронтовичка. Выяснилось – мы с ней воевали на одном и том же фронте. Стороной я узнал, что однажды, когда наши бойцы дрогнули и начали отступать, Татьяна Аркадьевна с автоматом выскочила вперёд, остановила бойцов и повела их в контратаку. Но сама она об этом никогда не рассказывала. На все мои расспросы отвечала коротко: «Чего там… Забыла уже». Но не было другой такой сестры, которая столь же аккуратно и пунктуально выполняла бы предписания врачей.

Люся – эта совсем другая. И по