Избранные произведения. Том 1 - Абдурахман Сафиевич Абсалямов

Днём мне становится лучше, но во всём теле слабость. Карандаш выпадает из рук.

Когда дверь палаты открыта, через окно коридора видна длинная жердь со скворечней, укреплённой на крыше больничной пристройки. Днём скворечня не особенно бросается в глаза, я даже забываю о ней. Но вечером, когда солнце спускается к горизонту, скворечню заливают розовые лучи, и с чем только я её не сравниваю! То она мне кажется необычной скалой посреди моря, то напоминает каменную бабу в знойной степи, то развалины какого-то древнего здания. Я пристально смотрю на эту скворечню снизу вверх. Она стоит одиноко и потому рельефно выделяется на фоне голубого неба. Если смотреть долго, глаза устают и тонкая жёрдочка исчезает. И только это деревянное гнездо в воздушном океане, в красноватом переменчивом свете вечернего солнца дразнит моё воображение… Постепенно эта скворечня словно бы тает в воздухе. Теперь солнце бьёт прямо в окно нашей палаты, и для меня наступают мучительнейшие минуты. Я не знаю, куда спрятать голову. А оконное стекло так ярко пылает, что глаза мои готовы вылезть из орбит, а мозг, кажется, начинает кипеть. Я прошу сестёр, санитарок и всех, кто попадается на глаза, чем-нибудь занавесить окно. Мне говорят: «Сейчас, сейчас!» Но почему-то не занавешивают, – должно быть, есть более срочные дела. Это мучение продолжается минут пять-шесть, наконец солнце проплывает мимо окна.

Короткий осенний день проходит сравнительно быстро. Врач, сёстры, процедуры, еда… А ночь для того, кто страдает бессонницей, – бесконечная мука. Иногда кажется: время замерло и навеки воцарилась ночь. Со всех сторон слышатся стоны, хрипы, бред. Вдруг, разорвав тишину, раздаётся чей-то протяжный вопль, повергая в ужас тех, кто не спит. Не успевает затихнуть этот крик – откуда-то рвётся и другой, не менее дикий: «А-а-а-а!!»

На улице разыгралась буря; ветер то звенит стёклами, то плаксиво мяукает, как брошенный котёнок. Я ненадолго засыпаю. Вдруг просыпаюсь от какого-то грохота. Но в палате тихо, полумрак. Значит, почудился этот грохот. На тумбочке у Николая Максимовича мерцает ночник. Актёр читает какую-то книгу. Почитает немного и, закрыв книгу, слушает ночные звуки, затем прикладывает руку к сердцу. В такие бурные ночи сердечникам очень тяжело.

Однажды я проснулся от какого-то монотонного шёпота. Открыл глаза – вижу: возле Николая Максимовича сидит старая, с иконописным лицом санитарка тётя Нюра. Наверно, за строгое выражение лица Николай Максимович прозвал её «богомолкой». Актёр читает ей пушкинского «Утопленника». Старая санитарка удивлённо качает головой, – должно быть, впервые слышит эти стихи.

…В ночь погода зашумела,

Взволновалася река.

Уж лучина догорела

В дымной хате мужика…

– Видать, давно это было, – вставляет тётя Нюра, – лучину-то жгли, когда я была ещё совсем маленькой…

Николай Максимович продолжает читать. Слушая его, я незаметно забылся. Не знаю, сколько длился этот сон; когда я опять открыл глаза, тётя Нюра всё ещё сидела возле Николая Максимовича. Но актёр уже не читал.

– Как живёшь-то, Нюра? Не очень тяжело? – спрашивает Николай Максимович.

– Живу – концы с концами свожу. А вот соседка моя – та совсем хорошо живёт.

– В магазине, что ли, работает?

– В ларьке. Что и говорить, местечко доходное. С пустыми руками домой не приходит…

После я узнал, почему Николай Максимович всю ночь не отпускал от себя санитарку, заставлял её то слушать, то рассказывать. В ту ночь у него было особенно удручённое состояние, и он боялся остаться один.

Когда я проснулся в последний раз, уже начинало светать, буря утихла. Тётя Нюра ушла, а Николай Максимович, намучившись, спокойно спал.

Днём самочувствие Николая Максимовича настолько улучшилось, что он уселся верхом на стул и, положив руки на выгнутую спинку, начал свой очередной монолог:

– Не впервые я лежу в больнице, много видел и страданий и счастливых неожиданностей. Но однажды, ей-богу, довелось быть свидетелем настоящего чуда. Некий дядюшка, вроде нашего Ханзафарова, лежал пластом, ожидая смерти. Думаем: ну, действительно конец. И что же? Появилась у нас в палате молоденькая, хорошенькая сестричка, ни дать ни взять наша Диляфруз. Смотрит на неё больной – глаз не сводит. И с каждым днём всё легче ему. Что же вы думаете, поправился, ей-богу!

Актер рассказал ещё о каком-то случае, уже не отличавшемся ни новизной, ни скромностью. Вдруг наш тугодум Ханзафаров громко засмеялся.

– Ха-ха!.. Это… Николай Максимович, при такой тяжёлой болезни влюбиться… Это уж, знаете, ха-ха-ха-ха!.. Ни за что не поверю! – Ханзафаров смеялся с каким-то особенным, утробным удовольствием.

– Я думаю, ты тоже не прочь заглядеться на молоденькую, – уколол Николай Максимович.

– Ну нет, я с женщинами зря не балуюсь! – возразил Ханзафаров. – Это только актёры по две жены в год меняют. – Он проговорил это с каким-то с злорадным упрёком. А ведь только что смеялся с превеликим удовольствием несмешному и вряд ли правдивому рассказу.

– Ни за что не поверю! – стоял на своем актёр. – Непременно амурничаешь со своими секретаршами в кабинете. Что, разве не правда?

Ханзафаров промолчал. Я не мог видеть его лица – изголовья наших коек стояли впритык. Мне стало даже жаль Ханзафарова, – актёр, кажется, по-настоящему обидел его. На минуту установилась тишина. Но вот в дальнем конце коридора послышался телефонный звонок. Кто-то взял трубку, сказал тоненьким голосом: «Больница слушает». Тянулся обычный больничный день…

Николай Максимович был невоздержан не только на язык, но и на выходки. Ему ничего не стоило поцеловать ручку понравившейся сестре или женщине-врачу. Те не сердились, только улыбались причудам старика. А вот с Г-дой он держался осторожно.

Как-то раз во время шутливого разговора Ханзафаров, не уступавший в бесцеремонности Николаю Максимовичу, заявил, что актёр боится Г-ду.

Николай Максимович с неожиданной искренностью и прямотой ответил:

– Оказывается, ты тоже способен соображать… Не то что я боюсь её… Как бы тебе сказать… Впрочем, ты всё равно не поймёшь…»

…Гульшагида сразу же догадалась, что в заметках писателя речь идёт о ней. Она, конечно, ожидала, что в своих больничных зарисовках Зиннуров вряд ли обойдёт её молчанием. И всё же Гульшагиду бросило сейчас в жар. «А что дальше? Вдруг что-нибудь не очень-то уважительное?..»

Ага, вот и продолжение этой сцены.

«– Отчего же не понять? – возразил Ханзафаров. – Некоторые считают Г-ду не такой уж неземной, даже в ресторан её приглашают. И она не отказывается. Откуда нам знать, что было…

– Заткни рот! – гневно крикнул Николай Максимович.

И Ханзафаров послушно замолчал…»

Дальше записки повествовали:

«Да, мы слышали, что Г-да после театра была с мужчиной в ресторане. Кому-то надо было