Избранные произведения. Том 1 - Абдурахман Сафиевич Абсалямов

Но Гульшагида уже не могла ни петь, ни даже слышать музыку. Она стала было прощаться.

– И не думай! – Фатихаттай загородила собой дверь. – Разве я отпущу тебя, не вскипятив ещё раз самоварчик! Когда-то мы ещё увидимся… Ай, Гульшагида, неужели деревня не наскучила тебе?

Абузар Гиреевич захлопнул крышку рояля, вернулся к столу. У него было отличное настроение, – улыбка на губах, под седыми усами, улыбка в глазах.

– Я понимаю Гульшагиду. Она увлечена деревней. Я тоже, когда работал в Чишме, думал, что не смогу с ней расстаться. И всё же надо знать меру. Вам, Гульшагида, необходимо продолжать учёбу. Через несколько месяцев у нас должно освободиться место. Я возьму вас к себе. Я уже говорил как-то: у меня на вас особые надежды.

– Спасибо, Абузар Гиреевич. Вы всегда поддерживаете меня.

– Вы не нуждаетесь в искусственной поддержке. У кого-то сказано: «Молодые годы – золотые годы». Не так ли? Стране нужны молодые специалисты. Между тем хорошие работники не валяются под ногами… – Абузар Гиреевич, как бы желая подчеркнуть сказанное, характерно взмахнул рукой.

– В городе очень трудно с жильём, – пробормотала Гульшагида, не зная, что сказать.

– С этим делом, милая Гульшагида, ты не обращайся к Абузару, – вмешалась Фатихаттай. – Найти для тебя жильё ему не по силам. Бог даст, я сама подыщу. Если Абузара слушаются министры, так мне не откажут домохозяева.

– Верно, верно, – улыбаясь, кивал Абузар Гиреевич. – В этом отношении наша Фатихаттай может потягаться с председателем горсовета.

Сказав эти слова, профессор вдруг пригласил Гульшагиду к себе в кабинет: «по секрету», – заметил он шутливо.

Вскоре в передней раздался звонок, затем послышался торопливый говор и несколько возбуждённый смех какой-то молодой женщины.

– …Вот она, эта книга! – продолжал как бы захлёбывающийся женский голос. – Но мне дали её всего на один день. Говорят, очень смело написана!..

Невольно прислушиваясь к этому голосу, Гульшагида должна была слушать и профессора.

– Я виноват перед вами, Гульшагида, – говорил Абузар Гиреевич. – Вот, смотрите, – он показал на пустую овальную рамку, в которой когда-то помещалась фотография Гульшагиды. – Исчезла ведь… Никто не знает, куда девалась. Уж как искали!.. Между прочим, Фазылджан не раз любовался вашей фотографией, – без всякого умысла сказал профессор.

Гульшагида так и вспыхнула.

– Не очень большая потеря, если пропала, – проговорила она наконец.

– Представьте, для меня – потеря! Я привык ко всему в своём кабинете. Бывало, устану работать – разглядываю привычное фото, репродукции на стенах. А тут – вдруг пустая рамка.

Теперь голос Ильхамии слышался уже не в прихожей, а в зале:

– Здравствуйте, Мадина-апа. А что, Абузар Гиреевич дома?

– У себя в кабинете. У него гостья.

– Ну, надеюсь, я не помешаю…

Коротко остриженная, рыжеволосая Ильхамия, одетая в платье-костюм, в туфлях на непомерно высоких каблуках, картинно подбоченясь, остановилась в дверях кабинета и как-то вбок поклонилась Абузару Гиреевичу, затем сладенько улыбнулась Гульшагиде:

– Здравствуйте!

Между тем из зала доносился ворчливый голос Фатихаттай:

– Вечно эта Ильхамия бранит нас[27]. И за что, спрашивается?.. Опять, что ли, подогревать самовар?

– Что вы, Фатихаттай! Зачем мне бранить вас? – не замедлила откликнуться Ильхамия. Она отлично поняла, что сварливая женщина нарочно уколола её при постороннем человеке.

В раскрытую дверь видно было – Мансур в зале, сидит около телевизора, настойчиво крутит регулятор. Гульшагида мельком взглянула на него отчуждённым, холодным взглядом.

Телевизор так и не наладился – трещал, хрипел и наконец совсем замолк.

Чтобы помочь Фатихаттай, Гульшагида вышла на кухню, прихватив чашки со стола. Мансур тоже хотел было ввязаться в эти хлопоты, но Ильхамия сразу же остановила его – ей явно не хотелось, чтобы Мансур последовал за Гульшагидой на кухню.

– Знаешь, – доверительно и вместе с тем игриво заговорила она, – у нас в семье большая и не очень-то приятная новость. Джизни развёлся с моей сестрой… Оказывается, он нарочно отправил её в Уфу, чтобы здесь не было лишнего шума. Там они и оформили развод…

Гульшагида прекрасно поняла, что Ильхамия совсем не случайно сказала это в её присутствии. Да пусть и Мансур знает, что Фазылджан теперь свободный человек и может не стесняясь оказывать внимание Гульшагиде. Фу, какая низость!..

Гульшагиде было невмоготу оставаться здесь. Должно быть, и хозяева поняли это. Когда она стала опять прощаться, её больше не удерживали. Ильхамия ни на минуту не спускала недружелюбных, подозрительных глаз ни с Мансура, ни с Гульшагиды. Вот Гульшагида не прощаясь подала Мансуру руку, рыжеволосая ненавистница даже вздрогнула.

– Я провожу вас немного, – предложил было Мансур.

– Что ж, пройдёмся вместе! – сейчас же встряла Ильхамия. – Может, в кино завернём!

– Спасибо, не беспокойтесь, – сказала Гульшагида, обращаясь к обоим.

На улице Гульшагида невольно бросила последний взгляд на освещённые окна знакомого дома. В одном из них рисовались рядом две фигуры – Мансура и Ильхамии.

Глава третья

1

Бывает, внушительная плотина очень надёжна с виду. Зеркальная поверхность пруда спокойна, кротка и послушна. Откроют лоток – вода забурлит, ворочая жернова мельницы; закроют – река снова затихнет, присмиреет, и кажется, что она покорилась навеки. Но глаз и ухо мельника сразу увидят и услышат её глубинную, сдержанную ярость, тревожное вздрагивание и опасные донные шорохи. И мельнику ясно: река лишь ждёт первого грозового ливня.

Когда Мансур вернулся с Дальнего Севера, где работал в сравнительно небольшой больнице, он вскоре устроился в клинику Янгуры – в современное лечебное учреждение с большим коллективом и первоклассным оборудованием. Этот размах, широта и спокойный ритм деятельности напомнили ему водную гладь пруда, и он не переставал восхищаться слаженностью коллектива, согласованностью и взаимопониманием в каждом деле. В то же время ему нравилась смелость Янгуры, его уверенное руководство. Мансур от души радовался, что ему посчастливилось работать с таким волевым руководителем. Но вскоре его стали тревожить смутные мысли. Кто-то из коллег в разговоре обронил однажды:

– Не забывай, друг, – двух солнц в небе не бывает!

Мансур не сразу понял смысл этих слов. Кто первое солнце и кто – второе? И существует ли это второе?.. Во всяком случае, он сам был далёк от желания забраться в небосвод и светить миру.

Освоившись в коллективе, Мансур, сам неплохой специалист, начал внимательно приглядываться к людям, к обстановке и вскоре, как тот мельник, стал различать беспокойный донный рокот струй. То один, то другой способный хирург, плодотворно работавший до этого, вдруг покидал больницу. Одни уходили, покорно или безразлично опустив голову, уход других сопровождался немалым шумом. Мансур, как новый человек, вначале стоял в стороне, не участвовал в спорах – знал только свою работу.