Избранные произведения. Том 1 - Абдурахман Сафиевич Абсалямов

свою губительную ошибку, если имя ваше не будет предано гласности… Что ж, придётся назвать… Да, да! Именно вы в низменных целях подстрекали больную, вызывали у неё недоверие ко мне… И я не оставлю этого без последствий!

Мансур невольно усмехнулся при виде угрожающего жеста Янгуры.

– Фазылджан Джангирович, – не теряя спокойствия, ответил он, – прошу вас, не запугивайте. Я никого не подстрекал, это вам хорошо известно. Вы просто погорячились и сами придумали эту версию. Моё уважение к вам по-прежнему велико, оно идёт ещё от институтской скамьи. В своих лекциях вы учили нас высоко держать честь хирурга. И вот…

– А сейчас разве я требую от вас бесчестности?! – запальчиво перебил Янгура. – Я спас от смерти сотни людей, воспитал десятки молодых специалистов. Разве это не пример понимания высокого долга хирурга? И вдруг в глазах своего же ученика проявляю бесчестность!.. Так, что ли?!

– Фазылджан Джангирович, поймите, речь идёт лишь об отдельных неприятных фактах, когда правда оказалась не на вашей стороне, – пытался объяснить Мансур.

Должно быть, молодому и прямодушному Юматше Ахметшину надоело сидеть молчаливо да ворошить пушистый ворс ковра своим остроносым ботинком. Он неторопливо поднялся с места. Из себя Юматша коренастый и крепкий, как дубок, густым волосам его тесно под белым колпачком, они упруго приподнимают его.

– Фазылджан Джангирович, а всё же Тагиров прав в данном случае, – решительно сказал Юматша.

– Неужели? – с насмешкой отозвался Янгура, высокомерно взглянув на молодого хирурга. – Может быть, в клинике нам следует поменяться местами: он займёт моё место, а я – его? Не так ли?

Но Юматша не растерялся:

– Фазылджан Джангирович, иронические реплики мы слышим от вас не впервые и уже порядком успели привыкнуть к ним. И сегодняшняя ваша вспышка – лишь очередное проявление невоздержанного характера. Тагиров – новый человек. Свежий глаз видит больше. Да и сердце у Тагирова не успело заржаветь. Может быть, сам того не замечая, он высказал сегодня то, что у многих из нас годами копилось в душе. Если бы промолчал Мансур, рано или поздно сказали бы то же самое другие… Вот, например: почему от нас то и дело уходят молодые способные хирурги?

– Это совсем другой вопрос, пожалуйста, не открывайте дискуссии! – попытался прервать его Самуил Абрамович. Он всё ещё надеялся, что страсти утихнут, жизнь в клинике войдёт в прежнюю колею.

Не тут-то было.

– Самуил Абрамович, вы и так слишком долго сдерживали нас, – смело продолжал Юматша. – Да, да – затыкали нам рот! Раз уж начали, разрешите высказаться до конца. Почему ушли от нас Кириллов, Афанасьев, Фадеев и другие? Только из-за того, что осмелились противоречить Фазылджану Джангировичу. А противоречили они правильно, принципиально. Порой Фазылджан Джангирович мнит себя даже не учителем, а, простите, ишаном, нас же считает своими мюридами![29] Трудно поверить, но это факт. И на партбюро этот вопрос поднимался не раз, но секретарь бюро товарищ Шапошникова не всегда держится правильного мнения, – партбюро представляется ей каким-то органом примирения…

– Здесь присутствуют и беспартийные товарищи, не забывайте о партийной дисциплине! – запальчиво напомнила Шапошникова – уже седеющая женщина в пенсне.

Самуил Абрамович постучал согнутыми пальцами по столу.

– Довольно митинговать! Вопрос ясен, остальное решим в административном порядке. Просьба ко всем и, если хотите, далее приказ: никто не должен попусту перечить Фазылджану Джангировичу, тем более – заниматься всякого рода недостойными интригами; авторитет талантливого хирурга следует беречь как зеницу ока. Надо объяснять больным, что Салимова ушла с операционного стола только из-за собственного малодушия и ложного страха. А вообще-то мы не оперируем больного против его воли. Что касается Салимовой, я сам попытаюсь переговорить с ней. К вам, дорогой Фазылджан Джангирович, такая просьба… – он достал из ящика стола бумагу. – Условимся – вы не писали мне вот этой докладной, а я не получал её. Возьмите бумажку и порвите своими руками…

Янгура выхватил из его рук бумагу и, ни слова не говоря, стремительно вышел из кабинета.

– Уф! – облегчённо вздохнул Самуил Абрамович, утирая платком пот со лба. – Сколько разговоров…

Все поднялись и, окружив Мансура и Юматшу, продолжали горячо обсуждать происшедшее.

Самуил Абрамович, послушав эти разговоры, счёл необходимым напомнить:

– Надеюсь, коллеги, всё, что происходило здесь, останется глубоко между нами.

Невоздержанность двух молодых хирургов напугала его ещё больше, чем вспыльчивость своенравного Янгуры. К Янгуре он привык и уже давно пришёл к заключению, что выходки его хотя и неприятны, но не доставляют длительных хлопот. А молодёжь… кто знает, чего можно ждать от молодёжи, того и гляди всё вверх дном перевернёт. Самуил Абрамович помолчал, выждал, будто прислушиваясь к дальним, затихающим раскатам грома, затем отозвал в сторонку Мансура.

– Если больная будет настаивать, операцию проведёте вы.

– Я не хотел бы браться – после таких обвинений.

– Не торопитесь с отказом, Мансур Абузарович. Сначала подумайте хорошенько! Не спешите рубить сплеча. Вы молодой, способный хирург. Надо же вам браться за ответственные операции.

3

Последние два-три дня Янгура совсем не появлялся в клинике. Но подобно тому, как караван не останавливается в пути из-за того, что спотыкается один верблюд, так и жизнь клиники, трудная, порой мучительная, шла своим чередом. Поступали новые больные, выписывались те, кто выздоровел, производились операции. Но когда речь заходила о том, кто будет оперировать Салимову, врачи замыкались, отмалчивались. Колебался и Мансур. В принципе он уже согласился оперировать Салимову, но неприятное чувство неуверенности в себе порой тяготило его. Он и удивлялся и сердился на себя. Перед тем как приступить к операции, нужно было полностью освободиться от этих проклятых сомнений. Сегодня он решил уйти домой пораньше и как следует отдохнуть. Не зря говорят: «Отдохнёшь телом – и душа окрепнет».

После всего случившегося, наверно, и другие хирурги на месте Мансура не сразу согласились бы оперировать Салимову. Но сама больная буквально умоляла Мансура не отказываться. Долг хирурга обязывал молодого Тагирова уважить просьбу больной. Всё же он навестил Салимову и попросил её откровенно объяснить: почему она ушла с операционного стола? Почему не захотела довериться опытному Фазылджану Джангировичу? Неужели из-за страха? Но ведь в интересах самого больного в любом случае надо преодолеть страх.

– Нет, не только из страха! – запротестовала Салимова. – Коли уж случилось такое… даже если боишься… Сперва я ведь сама хотела, чтобы именно Фазылджан-абы провёл операцию. В газетах его так хвалили… Ну, я думала, что он другой человек… Я призналась ему, что перед операцией хотела бы посмотреть на своих детей. А он… Нет, больше не могу говорить. Простите…

Таким образом, предельно искреннего