Избранные произведения. Том 1 - Абдурахман Сафиевич Абсалямов

Где-то вдали, в тумане, мелькает неясный облик Гульшагиды. Вот кто нужен Мансуру! Будь она в Казани, он не посчитался бы с тем, что наступает ночь, пошёл бы к Гульшагиде… и всё рассказал бы ей… «А что я рассказал бы? – в упор спросил он самого себя. И ответил: – Рассказывать-то, пожалуй, нечего! Всё ясно. Я просто хотел бы облегчить свои страдания за счёт сочувствия других».

Едва переступив порог своего дома, он сейчас же возбуждённо спросил Фатихаттай:

– Где Гульчечек?!

Вид у него, наверно, был страшный. У Фатихаттай даже лицо побледнело.

Он взял на руки выбежавшую навстречу дочку, долго смотрел на неё странными глазами.

Но тут раздался звонок. Быстро вошла Татьяна Степановна. Этой женщине не было и сорока, а сейчас она выглядела пятидесятилетней. Серые глаза широко раскрыты, растрёпанные белокурые волосы выбились из-под шляпы.

– Мансур Абузарович, вы дома?! Вот хорошо!.. Вы были в таком состоянии.

Мансур резко отвернулся, почти уткнулся лицом в стену.

– Не надо, Татьяна Степановна… Не надо…

– Будьте мужчиной, Мансур Абузарович. Мы не имеем права терять голову. – Она взяла из рук Мансура шапку, повесила на крючок. – Снимайте пальто…

Татьяна Степановна пробыла у Тагировых до позднего вечера, не уставала ободрять Мансура:

– Бороться надо, Мансур Абузарович! Нельзя допускать, чтобы нас обвинили в преступной халатности. Мы честно делали своё дело.

– Не успокаивайте меня! – твердил Мансур. – Я всё равно не прощу себе… Вы подумайте, Татьяна Степановна, она доверилась мне, а я…

Мансур крепко зажмурил глаза, застонал.

За чайным столом Татьяна Степановна, несколько смягчая обстоятельства, сочла необходимым рассказать семье Тагировых о случившейся беде. Все, конечно, ужасно встревожились. Внешне Абузар Гиреевич держался вроде бы спокойней других, но именно он понимал всю глубину несчастья: что значит для хирурга гибель больной на операционном столе. Нет, он не утешал Мансура. Он по-своему – и по-мужски и как врач – разделял его горе. Возможно, именно в таком понимании больше всего и нуждался Мансур.

Абузар Гиреевич вышел проводить Татьяну Степановну. Она с настойчивостью советовала приглядывать за Мансуром – в таком угнетённом состоянии человек способен на худшее.

Вернувшись домой, Абузар Гиреевич позвал сына к себе в кабинет. Усадил его рядом с собой на диван. Они долго сидели молча, глядя куда-то в пространство.

– Нелёгкая у нас работа, – произнёс наконец Абузар Гиреевич. – Путь наш не усыпан цветами. Пожалуй, горя мы видим больше, чем радости. Каждый день, каждый час идём по тропинке на краю пропасти, преодолевая крутые подъёмы и неожиданные повороты. Это, Мансур, не только мои слова, это слова многих лучших учёных, посвятивших свою жизнь медицине. Но никто насильно не тянул нас на этот путь. Мы сами его избрали. Нет для нас дороги к отступлению. И не потому, что мы цепями прикованы к своей судьбе, а потому, что совесть нам не позволит отступить или даже отойти в сторону…

– Это, отец, известные истины. Мы слышали их ещё студентами, – устало сказал сын.

– Верно. Но студентами мы только слышим справедливые слова, а позже начинаем испытывать это практически. Вот тут и проверяются качества человека. Тут и нужна стойкость. Впрочем, всё это, Мансур, известно тебе. Я не столько для тебя говорю, сколько для себя. Сын недоумённо взглянул на него.

– Да, да, я не оговорился! – подтвердил профессор. – В мои годы и ты скажешь себе то же самое. – Абузар Гиреевич помолчал, задумчиво склонив голову. – Всё это я пережил, Мансур. И до сих пор переживаю… – Он с болью рассказал об Анисе Чиберкеевой.

И продолжал: – Это – всего лишь случай. Но ведь наша мука тянется всю жизнь. И всю жизнь мы должны терпеливо выносить её. Если врач теряет силы и мужество, сгибается перед трудностями, он перестаёт быть врачом. Он становится преступником. Единственное, что остаётся нам, – стараться всеми доступными средствами как можно чаще побеждать смерть. Наша окончательная победа где-то ещё очень далеко впереди, а пока – терпи, не падай духом, борись!

Они долго сидели в этот вечер – отец и сын. Потом Мансур, несколько ободрённый, поднялся:

– Спасибо, отец!

– Меня, Мансур, не за что благодарить. А вот перед Татьяной Степановной ты должен преклоняться. Да-с!

– Она всё до конца сказала вам? – спросил Мансур, побледнев.

– Мы врачи, Мансур. И – сам знаешь – между собой должны называть вещи своими именами. Не в обиду будет сказано, Мансур, – женщина держится более мужественно, чем ты…

Всю ночь профессор не сомкнул глаз. У него не было неотложной работы, он просто сторожил Мансура и несколько раз за ночь, подойдя на цыпочках к его двери, прислушивался к тому, что делается в комнате. И только убедившись под утро, что Мансур наконец заснул, забылся и сам тревожным сном.

На следующий день после гибели Салимовой в клинике состоялась патолого-анатомическая конференция. Глубоко и всесторонне были разобраны и обсуждены объективные причины смерти на операционном столе. Высказались решительно все участники конференции. Янгура предпочёл остаться в стороне. Он только напомнил, что на предыдущем совещании уже высказал своё мнение.

Ну, а Мансур?.. Заключительную речь пожилого, кругленького, с белой бородкой старшего патологоанатома он слушал с таким видом, как слушают окончательный приговор суда. Патологоанатом доложил, что операция проводилась с соблюдением всех правил, что смерть наступила в результате паралича сердца. Вины хирургов тут нет. Существующие аппараты, предварительные анализы и общий уровень современной науки – пока что ещё не дают всех ста процентов уверенности в том, как в конечном счёте поведёт себя сердце оперируемого с такой конституцией, как у Салимовой. Во всяком случае, противопоказаний к операции не было.

Оправдание не принесло Мансуру облегчения. Он только подошёл к Татьяне Степановне, низко склонил перед ней голову и тут же ушёл.

* * *

Дни тянулись своим чередом: Мансур ходил в клинику, осматривал больных, но внутренний огонёк, согревающий любую работу человека, как бы померкнул в нём. Под давлением Янгуры Мансуру теперь не поручали операций, да он и сам пока не стремился к этому – рука не поднималась. Он сильно изменился – утратил былую энергию, ходил, глядя вниз. Не только Татьяна Степановна, но и другие врачи пытались подбодрить его: ведь после объективного заключения патологоанатомов никто не мог обвинить молодого хирурга в преступной небрежности. Мансур не возражал, но и веселее не делался.

Однажды Самуил Абрамович пригласил его к себе в кабинет. Он не предложил ему стул, сам вышел из-за стола, приблизился вплотную к Мансуру. Низенький, полный, он смотрел на него снизу вверх, чуть склонив набок лысую голову, – смотрел дружелюбно,