Избранные произведения. Том 1 - Абдурахман Сафиевич Абсалямов

и обстоятельного разговора не получилось. Можно было догадываться: в свидании с детьми больная хотела обрести душевную крепость. А Янгура не понял этого, почему-то отказал в просьбе. И дал повод думать о себе как о чёрством человеке. Но это были только догадки.

И вот накануне операции Мансур ещё раз зашёл к Салимовой. Вечерело. Палата была залита красновато-розовым светом заходящего солнца. Салимова лежала на койке, укрывшись до подбородка белым одеялом. Тот же красноватый отблеск падал и на одеяло и на осунувшееся лицо больной. А в уголках губ её, казалось, навсегда застыло выражение глубокого терпения, готовности к испытаниям и огромного невысказанного горя. Когда она увидела входящего в палату Мансура, губы её дрогнули.

– Вы не волнуйтесь, – попросил Мансур и, присев на стул, взял руку больной, чтобы проверить пульс. – Я верю в вашу силу воли, Дильбар-ханум. Вы должны помочь мне. Обещаете?

– И я верю вам, Мансур Абузарович. Пожалуйста, делайте своё дело, – просто сказала Салимова.

– Спасибо. Но ещё раз прошу – помогите мне, Дильбар-ханум.

Салимова разволновалась. Одеяло на груди у неё то опускалось, то поднималось. Книга, лежавшая на одеяле, соскользнула, упала на пол. Когда Мансур наклонился, чтобы поднять её, Дильбар резко вздрогнула. Она взяла книгу, торопливо спрятала под изголовье, снова закрыла глаза. Между тем красновато-розовые тона в палате сгустились, солнце смотрело прямо в окно.

– У вас есть жена, Мансур Абузарович? – после молчания тихо спросила Дильбар.

– Бар… – так же тихо ответил он и, помолчав, добавил: —…иде[30].

Дильбар, должно быть, не расслышала последнего слова: выражение лица её несколько оживилось. Словно удовлетворённая ответом, она лежала спокойно, кроткая и печальная. Дыхание её постепенно становилось ровнее – одеяло на груди уже не колыхалось.

– А дети? – снова послышался вопрос.

– Дочка есть.

Больше Салимова ни о чём не спрашивала, и разговор на этом закончился.

Мансур поднялся, пожелал больной спокойной ночи, сказал несколько ободряющих слов. В последнюю минуту Дильбар как-то по-особенному посмотрела на Мансура, будто обожгла пылающим взглядом. В душе этой женщины всё ещё шла напряжённая борьба: ложиться на операционный стол пли снова отказаться? Было мгновение, когда Мансур особенно остро почувствовал это. Но вот Дильбар еле заметно улыбнулась, кивнула головой, как бы говоря ему: «Спасибо. Всё в порядке. Идите».

Улица погружалась в вечернюю тишину и покой. Краски потускнели, лишь на краешке неба, там, где зашло солнце, поблёскивало маленькое бледно-розовое озерцо. Но и оно с каждой минутой тускнело, принимало голубовато-серый оттенок.

Мансур возвращался домой пешком. В нём опять проснулось чувство внутреннего смятения. И он опять рассердился на себя. Сжал в карманах кулаки, вскинул голову, посмотрел на горизонт. Розоватое озерцо окончательно растворилось в смутном мареве. Чуть выше горизонта протянулась светлая линия, а над нею висели тёмно-зелёные пухлые облака.

«Почему Салимова спросила меня о жене и детях? – всё ещё думал Мансур. – Хотела напомнить: «Не забывайте и о моём муже, о моих детях»? Или хотела сказать: «Постарайтесь для меня так, как постарались бы ради своей жены, ради своих детей»?

Дверь открыла Фатихаттай. Следом за ней выбежала оживлённая Гульчечек. Теперь уже девочка считала этот дом своим, никого не стеснялась, хохотала, носилась по всем комнатам, донимала не только отца, но и дедушку. То украдкой проберётся в рабочий кабинет деда и, спрятавшись под столом, дёргает его за брюки, то вдруг начинает мяукать, как котёнок, или, обняв дедушку Абузара сзади за шею, закрывает ему ладошками глаза и спрашивает: «Кто это?» И звонко хохочет, когда он, поймав её, начинает целовать. Если же дед запрётся в кабинете, она подсматривает в замочную скважину или, сунув под дверь полоску белой бумаги, шелестит ею. Что ещё нужно ребёнку для полного счастья, если никто не косится на него, не ругает, не кричит? Ей ничего не стоит выхватить у дедушки книгу из рук, когда он сидит за работой, заставить его играть на пианино «чижик-пыжик»…

Мансур взял девочку на руки, поцеловал холодными губами в обе щёчки. Гульчечек всё больше становилась похожей на мать, и каждый раз при виде её Мансур с тоской и болью вспоминал Ильмиру. Сейчас эта боль обожгла Мансура ещё чувствительней. Он опять вспомнил вопрос Дильбар: «У вас есть дети?» – и что-то перевернулось в его душе.

– Фу, папочка, от тебя больницей пахнет! – сказала Гульчечек, отворачиваясь от отца.

Он осторожно опустил девочку на пол, переоделся, умылся. Фатихаттай, собирая на стол, сердито сообщила:

– Эта твоя пташечка звонит и звонит без конца – прямо извела звонками. Никакого терпения не хватает!

– Нет, нет, хватает! – крикнула из-под стола Гульчечек.

Как-то Фатихаттай вернулась усталая, то ли с базара, то ли из магазина, и не раздеваясь опустилась на стул в передней.

– Уф, силушки не хватает! – вздохнула она.

Гульчечек, решив, что тётушка Фатихаттай заболела, прибежала к дедушке, принялась теребить его:

– Дедушка, дедушка, у тетушки Фатихаттай силушки не хватает, дай ей скорее лекарства!

Должно быть, девочка вспомнила об этом случае, но сейчас ей не хотелось вылезать из-под стола, чтобы бежать к деду, за лекарством.

Мансур только успел перекусить, как явилась Ильхамия. Она была чем-то возбуждена, щёки у неё так и пылали.

– Мансур, мне надо поговорить с тобой! – торопливо сказала она, бросая ему на руки пальто, шапку. Заглядывая в зеркало, она неуловимыми движениями быстрых рук поправляла волосы, воротничок платья. В этот миг она была такая разгорячённая, красивая, сияла нежной, обещающей улыбкой, способной растревожить самое стойкое мужское сердце.

Мансур пригласил её в комнату.

– Вся горю, а ноги замёрзли, – пожаловалась Ильхамия и уселась на диван, поджав под себя ноги. – Укрой чем-нибудь тёплым.

И когда Мансур неловко укутывал её ноги чьим-то подвернувшимся под руку халатом, Ильхамия взъерошила ему волосы, рассмеялась.

– У меня ноги не стеклянные, не разобьются, – чего ты еле притрагиваешься!

Он молча пригладил свои растрёпанные волосы, уселся на стул рядом с диваном.

– Почему так далеко сел? Не укушу же я тебя, в самом деле… – Ильхамия отодвинулась к спинке дивана.

– Вы что-то хотели сказать мне? – напомнил Мансур, – они встречались чуть ли не каждый день, но Мансур упорно не обращался к ней на «ты».

Глянув на него краешком глаз, Ильхамия с кокетливой обидой сказала:

– Я же не на врачебный приём пришла, чтоб торопить меня: «Где болит?» А ну-ка, уважаемый доктор, посмотри на меня прямо. Нет, ты невозможный! Зачем отворачиваешься? Совсем одичал на своём Севере. Правда, правда!.. Одичал среди белых медведей!

– Там, где я жил, не было белых медведей.

– Ну, значит, нарочно не хочешь смотреть на меня!

Мансур промолчал.

– Очень уж ты