Избранные произведения. Том 1 - Абдурахман Сафиевич Абсалямов

А Мансуру не хотелось загонять обиду и боль внутрь, – слишком тяжело приходится, когда копишь всё в себе, нужна была разрядка, надо поделиться с кем-то своими переживаниями. Но сейчас он одинок. Отца не следует ввязывать в это неприятное дело, да и самолюбие мешает. Ильхамия – что от неё толку, так, не светит и не греет. Вот если бы Гульшагида… Это совсем другое дело. Она поняла бы и разобралась. Но зачем думать о несбыточном, о потерянном? Надо полагаться на себя. Только на себя!

На следующий день он явился в клинику, как обычно, в девять утра, и сразу же прошёл к больным. В открытые двери палаты увидел – на каталке с мягкими резиновыми колёсиками повезли Салимову на операцию. В душе он пожелал ей счастливого исхода.

Но вскоре в коридоре поднялась непривычная суматоха. Выбежал в коридор и Мансур. Остановив сестру, спросил, что случилось.

– Ужас!.. Сказать страшно… Салимова встала и ушла с операционного стола. Фазылджан Джангирович швырнул инструменты, поранил руку операционной сестре Наталье Владимировне… Ругается… Ужас!..

Мансур оцепенел. Такого он не ожидал.

2

Вскоре все хирурги клиники собрались в кабинете заведующего отделением Самуила Абрамовича. К этому времени кое-что уже выяснилось. Оказывается, больная Дильбар Салимова с самого начала не изъявляла согласия оперироваться у Янгуры. Через сестру она просила, чтобы операцию провёл Мансур Тагиров. Это сильно задело самолюбие Янгуры, к тому же он не хотел упускать «интересного случая» и в силу этого не уважил просьбу Салимовой. Но и больная не поступилась своим желанием. И вот взбешённый Янгура потребовал от заведующего отделением, чтобы Дильбар Салимову немедленно выписали из клиники. Потеряв самообладание, он настаивал, кричал, не обращая внимания на коллег, поражённых столь необычным требованием.

Самуил Абрамович не любил шума. Растерявшись от неистового натиска Янгуры, он взволнованно поправлял очки в чёрной оправе на большом хрящеватом носу, вытирал вспотевший, с залысинами, лоб, пытался по-своему успокоить бушевавшего хирурга.

– Батюшка, Фазылджан Джангирович, ради бога, не распаляйтесь… Чего не случается в нашей врачебной практике. Нет, нет, пожалуйста, спокойнее… Что поделать, иногда встречаешься с неблагодарностью… Родной, Фазылджан Джангирович, прошу вас…

Янгура продолжал нервно расхаживать по кабинету.

– Нет, нет и нет, Самуил Абрамович! Или я, или она!.. – Вдруг подбежал к столу, шлёпнул ладонью: – Я не ребёнок, не уговаривайте!

– Нельзя же так, родной, Фазылджан Джангирович! Мы, право, сами раздуваем скандал… Что скажут в вышестоящих организациях?

Янгура скривил рот в усмешке.

– А это уж забота таких гибких людей, как вы… Я ничего не боюсь. Меня хоть сегодня же пригласят в Москву, в Уфу, в Ташкент… Если вы затрепетали перед кем-то, ступайте, снимите шляпу, свалите всё на меня. Найдутся такие, кто даже поблагодарит вас за это.

– Дорогой Фазылджан Джангирович, одумайтесь, вспомните мудрую татарскую поговорку: «Горячность – нож, разум – рукоятка». Давайте обсудим трезво… Помните, что случилось у нас всего неделю назад? Жена покойного Шагина на всю клинику кричала: «Зарезали моего мужа!..» Некоторые больные ведь слышали крики этой истерической женщины. Вздорный слух дошёл и до Салимовой. Больной есть больной. Нетрудно представить, как это подействовало на неё. А вы, вместо того чтобы успокоить её, рассеять сомнения и боязнь…

– Ах, вот как! – закричал Янгура. – Вы хотите взвалить на меня ещё и гибель Шагина… – Фазылджан встал лицом к лицу с Самуилом Абрамовичем. – Я полагал, что вы, по крайней мере, что-то смыслите в хирургии… Только люди совершенно несведущие, круглые невежды считают, что хирург может исцелить любого больного. Между тем каждая операция, сложная или простая, – всё равно риск… Так вот: или – или… Я работаю уже двадцать пять лет. И до сих пор не было случая, чтобы кто-нибудь вставал и уходил с моего стола. И Салимова не ушла бы, если бы её не подстрекали к этому! Да, да! Я говорю об этом прямо и открыто. Пусть слушают и те, кто повинен в гнусном подстрекательстве!..

Врачи не ожидали, что разговор примет такой острый характер. Все неловко и смущённо переглядывались. А Самуил Абрамович даже всплеснул руками:

– Не говорите пустое, Фазылджан Джангирович! В нашем коллективе не было и нет никаких подстрекателей.

– Вы близоруки, ничего не видите. Оказывается, нашлись!.. А вы, вместо того чтобы разоблачить, выжечь язву калёным железом, пытаетесь защищать, оправдывать болтунов и карьеристов! – выкрикивал Янгура, багровый от ярости.

– Дорогой, – из последних сил упрашивал Самуил Абрамович, – неужто я выжил из ума… Ничего не понимаю. Эдак можно… Нет, вы всё же одумайтесь, Фазылджан Джангирович… Обидели вы всех. И меня, старика, крепко обидели… – Он обессиленно сгорбился на своём стуле.

Янгура с презрением посмотрел на него, в этом взгляде можно было прочитать: «Ещё осмеливаешься перечить, убеждать… Вот и повержен, опозорен перед коллегами. И поделом!» Он победоносно вскинул голову:

– Повторяю: надо решать – или я, или эта глупая женщина! Выбирайте…

Самуил Абрамович испуганно напомнил:

– Как мы можем выписать больную с подозрением на злокачественную опухоль в желудке? Это значит толкать её на явную…

– Пусть пеняет на себя! – бросил Янгура, не удостоив взглядом заведующего отделением. – Если сегодня сделать потачку одному больному, завтра начнёт брыкаться другой. Авторитет науки должен быть неприкосновенным, чтобы охранять его, требуется мужество!..

В кабинете установилась тишина. Заведующий отделением переводил взгляд с одного врача на другого, как бы ища сочувствия. Он работал с Янгурой далеко не первый год, хорошо знал его крутой нрав, неуступчивость. И своими потачками немало способствовал тому, что Фазылджан год от года становился всё самоуверенней и деспотичней. Способностей Янгуры нельзя было отрицать, но его властолюбие разрослось неимоверно. И сегодня Самуил Абрамович оказался в положении того незадачливого дервиша, который выпустил джиннов из бутылки, но не сумел загнать злых духов обратно.

В напряжённой тишине вдруг раздался голос Мансура Тагирова, – он был сравнительно новый работник в коллективе, не успел в достаточной мере проявить себя, но его уже знали как человека скромного и корректного.

– Наука существует не для науки, а прежде всего для человека, Фазылджан Джангирович! – сказал Мансур.

Все повернулись в его сторону. Одни – растерянно, другие – с надеждой.

Янгура не ожидал такого отпора и в первые минуты даже не нашёлся, что ответить. А Мансур, пользуясь его замешательством, добавил:

– Никому не дано право, Фазылджан Джангирович, жертвовать человеческой жизнью ради собственных амбиций, ради сохранения так называемой репутации.

Янгура был поражён и не сразу овладел собой. Но вот к нему вернулись и самоуверенность и привычная властность.

– Вы… вы понимаете, что говорите? – трагически произнёс он почти шёпотом. – А я-то пожалел вас… Надеялся, что вы поймёте