Избранные произведения. Том 1 - Абдурахман Сафиевич Абсалямов

очень усердно распространять эту версию. До нашей палаты, возможно, дошла только десятая часть сплетен. Однако даже то, что мы слышали, очень расстроило нас, мы всей душой обиделись на Г-ду и объявили ей своего рода бойкот. Все мы уважали и любили её, трудно было расстаться с этим чувством, и потому мы не могли примириться с чем-то легкомысленным, унижающим её в наших глазах.

Мы видели, как тяжело переживала Г-да наш бойкот, но продолжали стоять на своём, не в силах забыть сплетню. Лишь после того, как Г-да вторично навестила нашу палату и с грустью сообщила, что уезжает из Казани в деревню, на место прежней своей работы, и ей очень жаль расставаться с нами, мы начали понимать, что сплетня остаётся всего лишь сплетней, а хороший человек не станет хуже от этого. Но мы пока ещё не высказывались вслух. Ведь за последнее время вообще как-то избегали называть её имя. Но вот Ханзафаров нарушил наш молчаливый уговор, позволил себе оскорбительно отзываться о Г-де. Негодование Николая Максимовича было справедливым, он не мог успокоиться.

– Издеваться над родной матерью – величайший грех! И не менее грешно клеветать на честную женщину! Я подозреваю, Ханзафаров, – именно ты и притащил сплетню в нашу палату. Если не перестанешь чернить наших врачей и сестёр – смотри!

Мы с Балашовым тоже отругали Ханзафарова. Он совсем растерялся, начал оправдываться:

– Я – что… я слышал от других… Доктор Саматов говорил…»

Гульшагиде хотелось горячо поблагодарить своих больных, вступившихся за неё. У неё даже слёзы выступили – это были слёзы облегчения и радости.

На этом она и кончила чтение второй тетради.

11

Если поэт в бессонную ночь напишет хорошие стихи, живописец после мучительных исканий создаст прекрасную картину, ваятель снимет с белого мрамора последнюю лишнюю выпуклость, композитор найдёт волшебный ключ мелодии, – каждый из них почувствует не передаваемую словами огромную творческую радость. В эту минуту они не мечтают ни о каком другом счастье, потому что величайшее удовлетворение, какое только может выпасть на долю человека, уже испытано, и художникам нет дела до всех остальных удовольствий и наслаждений, существующих на свете. На душе у них так светло, просторно и чисто, сердце бьётся так горячо, дышится так вольно и легко, глаза видят так далеко, – кажется, что полностью открылись красота и правда жизни.

Не меньше удовлетворения испытывает и врач, вырвав больного из когтей смерти, вернув его к радостям жизни. Результат его творчества в некотором смысле даже выше лучших произведений искусства, потому что он вернул к жизни и труду самое совершенное произведение природы – человека. И всё же… Лучшие образцы творчества поэтов, художников, композиторов, певцов, артистов выставляются на суд народа; отзывчивые и благодарные читатели, слушатели, зрители шумно одобряют творца искусства, преподносят ему большой, наполненный до краёв бокал сладкого шербета славы. А благородный результат труда и творчества врача, как правило, очень редко выставляется напоказ, не получает столь широкой известности, – врачу никто не аплодирует, не усыпает его путь цветами в знак победы над злым недугом. Впрочем, лучшей наградой для врача является признательность спасённого от смерти больного. И эта признательность рано или поздно распространится в народе, – это ли не лучшая награда борцу за жизнь, награда победителю смерти!

Теперь уже ясно – Абузар Гиреевич вернул здоровье Галине Петровне. Недавно она выписалась из больницы. Когда тётя Аксюша с Галиной Петровной в последний раз вышли из врачебного кабинета, Абузар Гиреевич почувствовал в душе прилив огромной радости и в то же время ощутил какую-то странную пустоту. В горле застрял горячий комок, на глазах выступили слёзы. Он знал, что через несколько часов снова увидит их у себя дома. Фатихаттай и Мадина-ханум, наверно, готовят прощальный обед. Как будто всё на месте. И всё же старому профессору было грустно. Встреча за стенами больницы – это уже совсем другое, это – иные чувства и мысли, а то, что было пережито в больнице, уже неповторимо.

Абузар Гиреевич сел было за стол, облокотился. И тут какая-то сила потянула его к окну. Ему казалось, что шиповник, растущий возле больничной ограды, продолжает ещё цвести. Он посмотрел в окно. Куст шиповника сплошь засыпан снегом, совсем не виден. Зато все другие деревья в саду казались унизанными крупными белыми цветами. Профессор долго смотрел на это изумительное цветение, и душа его освобождалась от щемящего чувства тоски.

А сегодня – ещё одни проводы. Перед профессором стоит Асия. Она уже не в больничном халате, на ней своя одежда. Девушка заметно осунулась, на лице – следы больничной желтизны. Но это скоро пройдёт. Уже и сейчас глаза её светятся счастьем. Она стоит перед профессором, чуть склонив голову набок, вид у неё словно бы немного виноватый, но улыбка – нежно-лукавая – заметно играет на губах. Больничный халат небрежно накинут на плечи. В этой небрежности, в улыбке, в бодром чувстве – во всём угадывается что-то новое, не свойственное больным: здоровая устремлённость к жизни. Выйдя из больницы и отдохнув, она снова похорошеет и станет похожа на только что расцветший бутон.

– Ну, Асенька, до свиданья. Никогда больше не хворай, – сказал профессор, впервые обращаясь к ней на «ты». С трудом найдя ключ к измученной болезнью и впавшей было в полное отчаяние девушке, он очень привязался к ней, полюбил её, а расставаться с любимым человеком всегда тяжело, особенно в больнице. – Смотри, не забудь пригласить на свадьбу! – сказал он и погрозил пальцем девушке.

– Была бы только свадьба, посажу на красное место! – ответила Асия, оправившись от смущения, и принялась благодарить профессора за всё, что он сделал для неё.

Абузар Гиреевич досадливо отмахнулся и продолжал уже серьёзно:

– Не вздумай, Асия, с первого же дня бегать на танцы, кататься с парнями на мотоцикле. Пока организм полностью не набрался сил, надо дать ему полный отдых. Потом будешь и танцевать, и кататься, сколько душе угодно. Договорились?.. Через месяц покажешься мне – так ведь мы условились. Не забудь… Побольше гуляй на свежем воздухе. – Профессор поднялся из-за стола, приблизился к Асие. – Ну, иди уж, иди домой, – сказал он каким-то странным голосом, чуть похлопал девушку по плечу и отвернулся, чтобы скрыть волнение.

Внизу заработал рентгеновский аппарат – доносилось его негромкое гудение; в коридоре послышались мерные, тяжёлые шаги, – должно быть, кого-то несли на носилках… Абузар Гиреевич, не оборачиваясь, ждал, когда девушка выйдет.

Минут через пять Асия, нерешительно потоптавшись и не сказав больше ни слова, покинула кабинет. Профессор вышел в коридор, остановился у окна, обращённого в парк.