Избранные произведения. Том 1 - Абдурахман Сафиевич Абсалямов

голове погладит, и улыбнётся, и тихонько споёт тебе… Она родилась в Саратове. В годы войны её вместе с матерью эвакуировали в Татарию. Жили они в деревне Котлы Букаш. Тогда Люсе было всего четыре года. Она научилась говорить и даже петь по-татарски. И теперь, успокаивая какого-нибудь капризного больного, она в шутку пропоёт ему речитативом: «Малай матур, кюлмэк кыска, корсак зур»[24]. А кому-нибудь другому тихонько напоёт на ушко: «Алма пешкан, узулеп тюшкан…»[25]

Неугомонный Николай Максимович иногда сделает вид, что пытается обнять её. В таких случаях она хватает стул и, повернув его ножками вперёд, озорно говорит: «Осторожно, забодаю!»

Есть ещё одна сестра, по имени Ания. Она работала в другом отделении; к нам являлась лишь в тех случаях, когда нужно было кого-либо подменить у постели тяжелобольного. Мне очень нравится её имя[26]. Оно подходит к ней, она, как ласковая мать, безмерно заботлива и добра…

Эти записки я набрасываю в различное время, в неодинаковом настроении. Как бы мы ни старались преодолевать и скрывать свои страдания, всё же мы больные, а состояние больных что день ранней осенью: то прояснится, то помрачнеет. Если прояснится – смеёмся, разговариваем, подшучиваем друг над другом; если помрачнеет – отвернёмся к стене и молчим. Сердце жжёт, ему становится тесно в груди, оно как бы хочет вырваться из клетки. В моём ощущении сердце совсем не мягкое, даже и не упругое, – это мускулистый, жёсткий ком. Когда оно поворачивается, я отчётливо ощущаю его жёсткость, и в груди делается очень больно. Но я молчу, терплю. А Николай Максимович в подобных случаях ведёт себя по-другому: тяжко вздыхает, даже вскрикивает: «Ох, ох!» Эти вскрики, должно быть, слышны в самых отдалённых уголках больницы, погружённой в ночную тишину. А порой он начинает громко говорить сам с собой, как бы стараясь заглушить боль:

– Ужасно сердце ноет! Пульс то забьётся слишком часто, то остановится. Раз, два, три… – Нащупав у себя пульс, он продолжает считать: – Четыре, пять… Вот – остановился, пропал… Опять бьётся… шесть… семь… восемь… де… Нет, остановился! Ей-ей, остановился…

– Николай Максимович, хватит уж… – не выдерживает Балашов.

– Разве ты не спишь, Андрюша? Знаешь, какая мысль пришла мне сейчас в голову? – оживляется артист, радуясь слушателю. – Была бы со мной моя старуха да скинуть бы нам с плеч годков по десятку… Приласкал бы я её как следует, потом повёл бы в сад, угостил бы чаем с черносмородиновым вареньем… А то жизнь пронеслась, как бешеная тройка! На сцене я ласкал чужих жён, вставал перед ними на колени, а своей-то, настоящей жене тёпленькое словечко сказать некогда было… Ах, тошно мне, Андрюша! Ну, что делать, что?! Может быть, дать концерт? Эй, Люсенька, зайди-ка к нам! – подзывает он рукой проходившую по коридору сестру и, когда девушка входит, говорит ей: – Люсенька, ты умеешь петь «Во поле берёзонька стояла…»? Давай споём вдвоём. – И он тут же заводит густым, старческим голосом: – «Во поле берё-озонька…» Сестра испуганно оглядывается по сторонам и, приложив палец к губам, говорит шёпотом:

– Николай Максимович, что вы делаете! Разбудите больных.

Артист прерывает песню и так же тихо отвечает:

– Тоска берёт, Люсенька. У тебя есть широкополая шляпа с алой лентой? К белому платью очень подойдёт шляпа с алой лентой. Посидели бы мы вдвоём в лесу, под зелёной берёзонькой. Я пел бы тебе песни…

– Николай Максимович, вам завтра причитается двойная доза магнезии, – и сестра неслышно уходит из палаты.

Артист долго лежит молча.

– И всё-таки хотя бы и с уколами и с магнезиями, а жизнь хороша, Андрюша! – говорит он наконец.

– И даже с клизмой? – подшучиваю я.

– Разве ты ещё существуешь на свете, Хайдар? Я уже думал – окочурился: всё молчишь и молчишь…

В первое время нам, конечно, было занятно слушать рассказы известного актёра, смотреть на его причуды. Мы даже сами просили рассказать что-нибудь. Но – и каша с маслом надоедает, если подают её ежедневно. Так и с побасенками Николая Максимовича. Сегодня мне с утра тяжело, а Николай Максимович бесконечно рассказывает удивлённому Ханзафарову о… руке купца первой гильдии Баранова, похороненной на тульском кладбище. Мне тошно слушать, но куда денешься? Раз уж пригвождён к кровати, хочешь не хочешь – слушай… В какой-то пьяной свалке этому купцу в нескольких местах сломали руку. Начиналась гангрена. Руку пришлось отнять. Купец, любивший пустить пыль в глаза, устроил такие похороны своей руки, что вся Тула была потрясена. Попы с крестами и хоругвями, с пением несли «усопшую» через весь город и закопали в специальном склепе.

Я был настолько занят своими страданиями, что пусть бы этому купцу голову отрезали да похоронили – всё равно. А неутомимый Николай Максимович уже завёл байку о дочери пермского тюремного начальника, убежавшей из родительского дома с молодым офицером – начальником конвоя, сопровождавшего в Сибирь каторжан. Когда девушка надоела, офицер бросил её в дороге. Опозоренная, она вернулась к родителям, зачахла и умерла от горя. Её похоронили на пермском кладбище, повествовал Николай Максимович. По распоряжению отца, на могилу положили тяжёлую чугунную плиту с изображением змеи и с надписью: «Будь проклята, моя дочь».

– Неужели всё это правда, Николай Максимович? – поражался Ханзафаров.

А мне хочется крикнуть: «Помолчали бы, Николай Максимович!» Но старик наверняка обидится. Может, и ему сейчас тяжело, потому он и говорит без умолку, чтобы забыть боль, не оставаться в одиночестве с ней. За окнами темно, в палате тоскливо. Наконец Николай Максимович угомонился и… захрапел. Дремлю и я. О, благодатный сон! Сладчайшее блюдо на пиру жизни! Скорее бы и мне заснуть!

Андрей Андреевич целыми часами занят своими расчётами. Ему никогда не бывает скучно. А Ханзафаров способен спать, как барсук. Отоспавшись, уходит играть в домино. Если выиграет – непомерно хвалится, если же проиграет – ужасно мрачнеет и долго сопит, ворочается в постели. Я лежу, глядя в потолок. Чтобы забыть о сердце, достаю из-под подушки и надеваю наушники. По радио протяжно поют «Гюлькей». Хоть бы затянули что-нибудь повеселее.

Веки мои начинают слипаться. Но я не могу даже задремать. Мне кажется: если я закрою глаза, то уж больше никогда не открою. Всё же глаза смыкаются. Проходят какие-то минуты, и я в испуге просыпаюсь. Что я вижу?!. Мимо нашей двери будто скользят какие-то люди, закутанные в чёрное. Вот так же, закутав голову, ходил по коридору покойный Исмагил. Должно быть, я брежу.

Нет, я отчётливо слышу – кто-то мучительно и протяжно стонет. Возможно, это мои собственные стоны. Но потом соображаю: