Избранные произведения. Том 1 - Абдурахман Сафиевич Абсалямов

По ровной, расчищенной от снега дорожке, ведущей от главного подъезда больницы, уходили Асия с матерью. Девушка взяла мать под руку. «Неужели не обернётся?» – подумал профессор. И, словно почувствовав этот зов, Асия быстро обернулась, с улыбкой помахала рукой. Профессор тихо улыбнулся, кивнул в ответ.

Вот и опустела снежная дорожка. Шумят в саду голые деревья, стелется по земле позёмка.

* * *

И ещё одно расставание.

…В большой, опустевшей комнате общежития нет никого, кроме Гульшагиды. Сейчас и она покинет эту комнату – осталось уложить вещи в чемодан. Большинство её подружек уехали сегодня, Гульшагида уедет завтра утром. Она печальна и задумчива, движения её медленны. Она помнит, как, бывало, любовалась из окна этой комнаты видом Казани. Особенно запомнилось одно утро ранней осени. Только что приехал Мансур. Впереди у Гульшагиды оставалось два месяца учёбы. И кроме учёбы – два месяца ожиданий и надежд. Сегодня всё развеяно, ничего не осталось: нет надежд на встречи на дамбе, не увидеть ей огоньков в окнах знакомого дома. Правда, Абузар Гиреевич ещё в больнице не раз настойчиво напоминал ей, чтобы перед отъездом непременно зашла к ним. Но Гульшагида с благодарностью отказалась, – для чего лишний раз терзать бедное сердце?

Вдруг постучали в дверь.

– Вас к телефону! – сказала дежурная по общежитию.

«Кто это может быть? Уж не Фазылджан ли?» – заволновалась Гульшагида, потому что никто другой не звонил ей в общежитие. Но в трубке послышался радушный голос Абузара Гиреевича:

– Мы всё-таки ждём, Гульшагида. У Фатихаттай уже и тесто подошло.

Гульшагида, не переставая благодарить, попробовала было опять отказаться, но Абузар Гиреевич многозначительно сказал: «Обидимся!» Это – уже не шуточно. Гульшагида должна была согласиться. Когда вернулась в комнату, сердце не переставало взволнованно биться. Заставив себя успокоиться, она достала из чемодана выходное платье. Но платье смялось, надо подгладить.

Переодевшись, Гульшагида взглянула на себя в зеркало. Как похудела! Глаза стали большие, лицо осунулось. Из выреза платья заметно выступают ключицы.

Быстро надела пальто, шапку, погасила свет. Комната озарилась лунным светом. Но через минуту облака скрыли луну. Посветлевшую было душу Гульшагиды снова омрачила тень. Ради кого она идёт? Из уважения к старикам? Да, только ради них. Больше ничего, ничего нет.

На улице пустынно и холодно. Изредка встречаются отдельные пешеходы. Где-то в дальнем конце улицы иногда вспыхивают и сейчас же гаснут фары машин. Время от времени доносится гул трамвая. Луны не видно: спряталась где-то за облаками над крышами высоких домов.

Гульшагида решила не садиться в трамвай. Чем ближе к центру, тем оживлённей становились улицы – больше людей, машин, троллейбусов и трамваев. Улица Баумана сияет разноцветными огнями реклам. Но гуляет преимущественно молодёжь, все одеты по последней моде. Несколько лет назад молодёжь была меньше привержена моде. Теперь не так. Ну что ж, всему своё время.

На парадной лестнице Гульшагида прежде всего увидела знакомых крылатых амурчиков, державших пустые подсвечники. Гульшагиду всегда подмывало вставить в них зажжённые свечи, сегодня это мгновенное желание было почему-то особенно острым. Но ничего не поделаешь, у неё нет не только свеч, но даже спичек. Пусть всё остаётся как есть.

Тагировы встретили её очень приветливо. Вся семья была в сборе. Стол уже накрыт. Гостью провели в зал, усадили на лучшее место. За столом – никого чужих, Мадина-ханум, Абузар Гиреевич, Фатихаттай. Непринуждённая домашняя беседа придавала застолью особый уют. Гульшагида тоже повеселела, стала чувствовать себя более свободно. Постепенно оживлялся и Мансур, вначале он словно воды в рот набрал. Всё же он избегал прямых взглядов, смотрел вниз, помешивал ложечкой чай. Лицо у него заметно осунулось, и седины в висках прибавилось. «Если в двадцать шесть – двадцать семь лет у человека начали седеть виски, значит, ему не очень легко живётся. Наверно, не может забыть свою Ильмиру», – думала Гульшагида.

Гульчечек нет за столом, должно быть, уложили спать.

– Чувствуешь, Гульшагида, как тепло стало у нас в квартире? – сказала Фатихаттай с лукавой усмешкой. – Дай бог здоровья тому человеку, который прислал нам своего Юзмухаммеда. Этот наш привередник, – она кивнула в сторону профессора, – говорит мастеру: «Нет, нет, вас ошибочно прислали сюда, я никого не вызывал…» Подожди, Абузар, дай уж рассказать, дело прошлое… Ну, и выпроводил человека. А я улучила минуту, подмигнула ему. Оказался стреляный воробей, понятливый. «Дело ваше, – сказал, – я только исполнитель». И ушёл. Боясь, как бы я не вернула его, Абузар даже дверь закрыл сам. Выхожу минут через пять, а мастер сидит на лестнице и покуривает. Тут мы с ним и договорились. Явился он на другой день и до прихода Абузара всё сделал – и крышу починил и негодную батарею заменил. Всё было шито-крыто.

– Ладно уж, Фатихаттай, очень уж ты расхвасталась, – нахмурился Абузар Гиреевич.

– Теперь-то, конечно, ладно, – довольно вытирая губы, ответила Фатихаттай. – Тепло стало, как в раю. Ни сам, слава богу, не простужаешься, ни Мадина, ни ребёнок…

Кто этот Юзмухаммед, кто его прислал – Гульшагида так и не поняла.

Да и не было особой нужды.

Абузар Гиреевич подсел к роялю. Уже четыре года, – с того времени, как уехал Мансур, – он не играл в полное удовольствие. Четыре года здесь, если не считать радио и телевизора, не звучала живая музыка. Абузар Гиреевич сыграл свой любимый «Ашказар», потом заиграл «Гульджамал». Сам и подпевал себе.

Гульшагида, опёршись на спинку стула, на котором сидел Абузар Гиреевич, присоединилась к нему:

Едва горит свеча в подсвечнике,

А девушки прядут льняные нити, —

Ни бусы их не радуют, ни перстень, —

Так тяжело, когда любимых нет…

Гульшагида пела эту песенку, не вникая в привычные слова. И только в подсознании где-то смутно мелькали амурчики с пустыми подсвечниками. И вдруг, словно очнувшись, она страшно смутилась, – ведь смысл песенки так перекликался с её скрытыми мыслями. Заметили ли сидевшие за столом её смущение? Гульшагида не могла поднять глаз.

Вдруг зазвонил телефон. Звонок не рассеял смущения гостьи. Фатихаттай, вернувшись из прихожей, сказала сухо Мансуру:

– Тебя.

Гульшагида невольно взглянула на Мансура. И по тому, как изменилось у него лицо, поняла, что звонит женщина.

Песня всё ещё звучала в сердце Гульшагиды, Абузар Гиреевич не переставал играть, но глаза Гульшагиды вдруг затуманились. Чтобы не выдать своё волнение, она отошла в тень пальмы.

Мансур разговаривал вполголоса, нельзя было разобрать ни одного слова. Абузар Гиреевич, не переставая играть, попросил:

– Гульшагида, спой-ка нам «Подснежники». Я когда-то лечил поэта Ахмета Файзи. В народе говорят, что эту песню сложили в