Избранные произведения. Том 1 - Абдурахман Сафиевич Абсалямов

Янгура был с ним всегда приветлив, часто похваливал. Но чем больше хвалил его Янгура, тем острее чувствовал Мансур на себе недобрые взгляды коллег. Ему, как вполне порядочному человеку, далёкому от склок и интриг, нелегко было испытывать такое отношение к себе, и однажды, при деловом разговоре, он прямо спросил молодого хирурга Юматшу Ахметшина:

– Почему коллеги косятся на меня, как на белую ворону?

– Не торопитесь всё знать, – многозначительно ответил Юматша, – мне кажется, скоро и вы получите свою долю.

– Какую ещё долю? – недоумевал Мансур. – Неужели нельзя объяснить просто, по-человечески? Один намекает на какое-то солнце, другой – на долю.

– Те, кто говорят прямо и просто, Мансур, недолго держатся у нас.

Прошла неделя, другая – вдруг Мансура вызвали к Янгуре.

– Садитесь, – кивком головы через плечо Янгура указал на стул, а сам продолжал расхаживать по кабинету, заложив руки за спину.

Мансур, предчувствуя что-то недоброе, осторожно опустился на стул. Сгущались сумерки. И окна, и снег, и даже тени на снегу приняли фиолетовый оттенок. Где-то слышался гул самолёта. И по мере того, как удалялся этот гул, отчётливей слышалось тиканье больших часов в углу кабинета. И ещё время от времени поскрипывали ботинки ходившего из угла в угол Янгуры.

– Видел я ваше новшество, – произнёс наконец Янгура с едва уловимой усмешкой. – Это, оказывается, по вашей инициативе сделали надпись над дверью операционной: «Praesente aogroto, taceant coblogupa, effoqiat risus, dum omma dominat morbus»[28].

– Это не мной придумано, Фазылджан Джангирович. Такая надпись…

– …украшала двери многих операционных, в которых работали знаменитые хирурги, – закончил Янгура. – А я-то, по скромности своей, не делал этой надписи. Но коли вы сочли нужным, – поперечная складка на лбу Янгуры внезапно затрепетала, – что ж… Но мне кажется, что с больными следует быть сугубо осторожным не только в операционной, но и в любой палате. А что вы сказали больной Салимовой?

– О какой Салимовой идёт речь? – спокойно осведомился Мансур. – У нас их две…

Этот вопрос окончательно вывел из себя Янгуру, у которого всё уже кипело внутри. Вдобавок он не знал, что Салимовых в больнице две, и уж конечно не хотел, чтобы эта его неосведомлённость стала известна подчинённому.

– Вы прекрасно понимаете, о какой! – резко ответил он. – О той самой, которой вы самонадеянно заявили, что будете сами оперировать её!

– Никому ничего подобного я не говорил, Фазылджан Джангирович. И не в моём характере говорить это. Если до вас дошёл такой слух, это ложь. Можно спросить у больной…

– Мы не имеем права беспокоить больную, тем более – вмешивать её в наши дрязги, она и без того между жизнью и смертью, – жёстко произнёс Янгура, краешком глаза наблюдая за Мансуром. В его взгляде злость смешалась с подозрительностью.

Он снова прошёлся по кабинету, чувствуя, что раздражение в нём постепенно утихает. Но тут Мансур, сам того не зная, подлил масла в огонь.

– Врачебная этика, – сказал он, – предписывает считаться с волей оперируемого. Ведь Салимова не платье кроить пришла к нам. Она кладёт на весы свою жизнь, счастье своей семьи.

Янгура, разумеется, воспринял это как камень, брошенный в его огород.

– Вот как? – тихо произнёс он. – Сначала агитация исподтишка, потом… демагогическое напоминание о врачебной этике! Нет, не выйдет! Вы пытаетесь завоевать себе авторитет слишком лёгким способом. А я-то, рискуя восстановить против себя начальство и коллег, назначил вас, хирурга без опыта, без имени, – извините, мальчишку, – назначил своим ассистентом в то время, когда были врачи более способные и опытные. Я хотел научить вас работать по-настоящему. Надеялся и Абузару Гиреевичу сделать приятное. И вот благодарность!

За несколько месяцев совместной работы Мансур успел уже кое-что понять в характере и нраве Янгуры. Ему самому приходилось наблюдать, как во время работы Янгура ни с того ни с сего выходил из себя, кричал на подчинённых, даже швырял инструменты во время операции. Поэтому вызов в кабинет и разнос наедине, а не на людях, означал, что Янгура всё же сохраняет какое-то преимущество за Мансуром перед другими, в какой-то степени считается с ним. Но заискивать Мансур не собирался. Он счёл за лучшее промолчать.

По-своему объяснив его молчание, Янгура произнёс тоном приказа, даже с оттенком угрозы:

– Смотрите же! Не вздумайте со мной тягаться! Не советую. Если хотите набраться ума и опыта – шагайте в ногу со мной.

Янгура полагал, что теперь Мансур должен поблагодарить его и выйти из кабинета с опущенной головой. Но, видимо, Мансур был не из покорных.

– Фазылджан Джангирович, – спокойно произнёс он, – разрешите мне сказать несколько слов.

Янгура снисходительно кивнул.

– Если вы считаете, что допустили ошибку, назначив меня своим ассистентом, когда были более способные и опытные врачи, так ещё не поздно исправить эту ошибку, – проговорил Мансур так же спокойно.

– Вы всё же отдавайте себе отчёт в том, что говорите, – резко сказал Янгура, внутренне вздрогнув. – Мне ничего не стоит исправить ошибку. Но я – учитель. И если вы даже не цените этого, я обязан заботиться о вас… Я бы на вашем месте… если у вас есть хоть капля уважения ко мне, сейчас же пошёл к Салимовой…

– Это нетрудно, – ответил Мансур. – Я готов пойти. Но что я должен сказать ей?

– Что подскажут вам совесть и здравый ум, то и скажите.

Янгура отвернулся к окну, давая понять, что разговор окончен. И напоследок заявил, даже не поворачиваясь лицом к Мансуру:

– Вы свободны. Но прошу учесть – завтра, когда я буду оперировать Салимову, можете не являться к операционному столу! Другие будут ассистировать.

Мансур попрощался и вышел.

В коридоре, отойдя в сторонку, закурил. Он был озадачен. Должно быть, что-то произошло во время утреннего обхода Янгуры, а Мансур после ночной срочной операции не был на этом обходе, явился в клинику несколько позже и ещё ничего не знал о последних событиях. Отстранение от завтрашней операции хотя и было неприятным, всё же не особенно огорчало Мансура, – он ведь и не собирался делать Салимовой операцию, да она и не просила его об этом. Заранее было известно, что операцию проведёт сам Янгура. И это в порядке вещей. Наиболее сложные операции всегда делаются более опытными хирургами. «Наверно, Фазылджан Джангирович вообще недоволен моей работой как ассистента», – подумал Мансур. Вот это было по-настоящему обидно. Он ведь отдавал работе все силы и способности. И вдруг впал в немилость. Женщине обычно легче в таких случаях – она поплачет, на том и успокоится или примирится с той или иной неудачей. Но мужские слёзы если и прорываются, то скупо, душевные раны мужчины долго не заживают.