Избранные произведения. Том 1 - Абдурахман Сафиевич Абсалямов

щепетильный мальчик, – упрекнула Ильхамия, снова приняв обиженный вид. – Подними-ка вот это, – она показала пальцем с длинным ярко-красным ногтем на халат, который будто нечаянно сбросила с дивана.

Мансур исполнил приказание, но уселся на прежнее своё место.

– У вас какой-то срочный разговор ко мне? – ещё раз напомнил он.

– Перестань торопить меня! – Ильхамия уже сердито сдвинула брови. – Что за тон! Выскажи, мол, поскорей своё дело и отправляйся домой. Так, что ли? Пожалуйста, уйду. Никто тебе не вешается на шею.

Мансур чуть усмехнулся. Девушка не могла не заметить этого.

– Не воображай себя непонятым гением.

– Ничуть. Но вы слишком уж допекаете меня этим «срочным разговором» и своими обидами.

– Что, что?! – так и вскинулась Ильхамия. Её глаза сверкнули.

– Прошу прощения, – смирился он.

– Хорошо ещё, что не разучился извиняться… Так вот какой разговор у меня… – Она помолчала. – Всё же ты, Мансур, неблагодарный человек. Мой джизни так заботился о тебе, всё готов был сделать, а ты…

– Я не совсем понимаю… Вас Фазылджан Джангирович, что ли, подговорил?

Зло и отчаяние закипали в сердце Ильхамии. Сдерживая себя, она иронически скривила накрашенные губы.

– У меня есть своя голова на плечах, не считай меня ребёнком… Ты довёл джизни до последней крайности. Он так опозорен, словно отраву принял.

– Это уже слишком, – спокойно ответил Мансур, – Фазылджан Джангирович вряд ли способен так глубоко переживать. Коллеги высказали ему несколько критических замечаний, он вломился в излишнюю амбицию, поставил своё «я» превыше всего. Другой на его месте поблагодарил бы товарищей за справедливые замечания.

– Молчи, Мансур! Ты не имеешь права издеваться над джизни, он твой учитель. И вообще…

– Я говорил без всякой издёвки, не приучен к этому. По-моему, Фазылджан Джангирович просто потерял власть над собой. Остынет – и всё станет на свои места. И у вас не будет оснований тревожиться за своего джизни.

– До каких пор ты будешь раздражать меня этим «вы»? Ужасный человек! Откровенно говоря, у Фазылджана такой же несносный характер, как и у тебя. Сестра моя потому и разошлась с ним, – доверительно сказала Ильхамия, вдруг перейдя на более мягкий тон. – Неужели ты не понимаешь, до чего мне тяжело жить с ним в одной квартире? Особенно теперь, когда нет сестры. Правда, у меня своя, совершенно отдельная комната. Всё же люди бог знает что могут наговорить.

– Переезжайте на другую квартиру.

– Легко сказать! Кто это приготовил мне квартиру с такими же удобствами?

– Лучше пожить в квартире более скромной, чем зависеть от другого человека… Впрочем, не знаю…

– Нет, ты нисколько не сочувствуешь мне! – жалобно сказала Ильхамия. – Ты чёрствый человек. Должно быть, все хирурги бездушные: только и умеют людей резать! Мясники!..

Мансур поднялся с места. Там, в больнице, лежит Дильбар, должно быть всё так же напряжённо и тоскливо уставившись глазами в потолок. О чём она думает в эту минуту? А тут, видите ли, – «мясники». Это словечко, брошенное Ильхамиёй, больно задело Мансура. Он нервно закурил.

Радуясь, что наконец-то чувствительно уколола Мансура, Ильхамия в прежнем тоне продолжала:

– Джизни уверяет, что это ты настроил больную против него. У этой глупой женщины не хватило бы смелости уйти с операционного стола. Она за честь должна была считать, что её оперирует знаменитый хирург.

– А как бы вы сами поступили, если бы попали в такое положение? – вдруг спросил Мансур.

– Ты хочешь сказать, что и мне рано или поздно предстоит лечь на операционный стол? – Ильхамия закрыла руками лицо. – Ужас!..

– Вы не закрывайте лицо, а отвечайте прямо! Мужества, что ли, не хватает? А вот Салимова искренней и мужественней вас. Должно быть, именно за прямоту ваш зятёк и вы вслед за ним называете её глупой.

Ильхамия помолчала, потом тихо спросила:

– Эта женщина вполне доверяет тебе?

– Во всяком случае, она просит, чтобы я её оперировал.

– А ты что?

– Я – врач, – ответил Мансур, не считая нужным объяснять подробней.

Ильхамия вдруг вскочила с дивана, наклонилась к Мансуру:

– Прошу тебя, не делай ей операции. Отговорись как-нибудь… Ну скажи, что заболел. Пусть делает кто-нибудь другой. Кто у вас там ещё?.. Юматша или Иваншин, Кветко или Гранина… Иначе джизни… Ты плохо знаешь его… Он не прощает обид…

У Мансура неузнаваемо исказилось лицо. Он едва удержался, чтобы не крикнуть ей что-нибудь оскорбительное.

– Ильхамия! – еле сдерживаясь, обратился он. – Подумайте: что вы говорите? Кто дал вам право играть человеческой жизнью? Вы представляете, какие могут быть последствия?.. Ведь вы тоже врач. Как у вас хватает совести подбивать меня на такое?!

Ильхамия испуганно отшатнулась в сторону. А Мансур, не глядя на неё, глубоко затянувшись папироской, добавил:

– Наденьте туфли, пол холодный.

– Ты меня прогоняешь? – Ильхамия невпопад совала ноги в туфли, как назло, не могла обуться.

Мансур молча курил.

Разозлённая, Ильхамия ушла, Фатихаттай, закрыв за ней дверь, с любопытством спросила Мансура:

– Что так быстро упорхнула пташка?

Мансур только рукой махнул. Несколько успокоившись, он достал из шкафа анатомический атлас и памятку по операциям, углубился в чтение. Операция – это битва за жизнь человека. Всегда полезно освежить перед этим память.

Занимался он долго. Все в доме давно заснули, когда Мансур закрыл книгу и, ступая на цыпочках, прошёл в ванную. Принял душ и лёг спать. Как только голова коснулась подушки, сон смежил ему веки. Он проспал до восьми утра без всяких тревог. Утром, в бодром настроении, проделал физзарядку и, позавтракав, направился в больницу.

Ровно в десять он стоял у операционного стола – руки в резиновых перчатках, рукава халата закатаны до локтей, рот и нос закрыты марлевой повязкой. Салимова лежала спокойно. В ответ на приветствие Мансура кивнула головой, даже попыталась улыбнуться.

Над столом засияла бестеневая лампа. Под её мягким светом, между простынями, желтела небольшая полоска тела, густо смазанная йодом. Мансур поднял на секунду голову и обвёл взглядом своих помощников, как бы желая убедиться, все ли на месте. Напротив него стоит ассистентка, опытный хирург Татьяна Степановна Гранина; рядом с ней – правая рука хирургов, операционная сестра Наталья Владимировна; у изголовья больной – терапевт; возле аппаратуры – ещё один врач. Все взгляды устремлены на Мансура. Он кивком головы дал знак: «Начинаем».

Тишина. Еле слышится только ровное дыхание больной, глубоко заснувшей под наркозом. Иногда позвякивают металлические инструменты, – они в необходимом порядке лежат на соседнем столике. За стенкой, в другой комнате, ровно и сдержанно гудит электростерилизатор. А над дверью операционной горит красный свет, извещающий о самых напряжённых минутах, какие бывают в больнице: «Тише, идёт операция».

4

В том самом