Избранные произведения. Том 1 - Абдурахман Сафиевич Абсалямов

– Довольно, родной, довольно! – произнёс он достаточно твёрдо. – Я вас понимаю. Сам пережил когда-то такое. Среди нас, врачей, наверно, не найдётся ни одного, кто не переболел бы этой почти неизбежной болезнью. Конечно, неудача всегда тяжело переживается. Однако пора вам по-настоящему приниматься за дело. Врач, особенно хирург, не имеет права долго пребывать в состоянии депрессии. Хирург, потерявший власть над собственными нервами, перестаёт быть хирургом… Прошу вас провести завтра операцию.

– Не могу! – тихо, но твёрдо ответил Мансур.

– Можете! – Самуил Абрамович пристукнул согнутыми пальцами по столу.

Вечером Мансур вернулся домой пьяным. Это нельзя было назвать сильным опьянением в прямом смысле слова. Но алкоголь в сочетании с упадком душевных сил вызвал острую реакцию.

В семье Тагировых не только по будням, но и в праздники не водилось за столом других напитков, кроме лёгкого красного вина. Явиться домой столь пьяным – событие для всей семьи просто немыслимое.

Мансур, спотыкаясь, прошёл на кухню, что-то опрокинул там, разбил.

– У, вражина! Всю посуду перекалечит! – рассердилась Фатихаттай.

Абузар Гиреевич хотел сам выйти на кухню, но Мадина-ханум удержала его за руку.

– Пожалуйста, не показывайся ему на глаза. Он совсем не владеет собой.

Перетрусила и Фатихаттай. Все трое, сгрудившись у неплотно закрытой кухонной двери, затаив дыхание, ждали, чем всё это кончится.

Видно было, как Мансур сунул голову под кран, долго держал её под струёй холодной воды. Затем выпрямился и, взяв посудное полотенце, с мокрыми волосами, мокрым лицом, в промокшей насквозь рубашке, плюхнулся на кровать Фатихаттай. И вдруг громко расхохотался.

Тут Фатихаттай решительно вошла в кухню и, увидев на полу осколки молочника и разлитое по полу молоко, дала волю справедливому гневу:

– Эй, вражина! Зачем разбил дорогую вещь?! Расколоть бы пьяную твою башку!

А Мансур всё хохотал, не в силах удержаться.

– Не пугай людей, перестань гоготать, словно медведь в лесу! – окончательно расхрабрившись, набросилась на него Фатихаттай. – Пьяный обормот! Ещё напугаешь Гульчечек…

– Гульчечек?.. Где она, где?! – Мансур тяжело поднялся с кровати. – Фатихаттай, скажи мне, где Гульчечек? Мне нужна Гульчечек. Она – единственная моя. Я только ради неё остался жить на свете. Гульчечек, где ты? – Шатаясь, он направился в детскую, где спал ребёнок.

Фатихаттай бесстрашно преградила ему дорогу.

– Уйди, вражина, уйди! Не пущу к ребёнку! – и толкнула Мансура в грудь. – Уходи отсюда по-хорошему!

Мансур вытаращил на неё глаза, постепенно трезвея. Опять опустился на кровать, принялся вытирать мокрую голову полотенцем.

– Вот так-то лучше, – смягчаясь, говорила Фатихаттай. – Напился, так уж помалкивал бы.

– Верно, я пьян, Фатихаттай! Но не от водки… Нет!.. Просто я не знаю, как быть, ради чего жить… Жалко мне её… Вот она, Фатихаттай, вот! На её лицо упал свет вечерней зари… Красный, зловещий свет… Видишь, зашевелились её губы! Она хочет что-то сказать мне… Ух! – Мансур встал было, вытянув перед собой руки, потом снова с размаху упал лицом в подушку и долго, не поднимая головы, стонал.

– Ай, дитя, дитя! – теперь уже жалостливо шептала Фатихаттай. – Разве это твоя вина?.. Видно, настал для бедняжки её час…

Утром Мансур проснулся с дикой головной болью. Искушённые люди в таких случаях опохмеляются. Мансур же достал из аптечки какую-то таблетку, проглотил. Затем умылся и, присев к столу, выпил два стакана горячего, крепкого чая.

– Почему ничего не ешь? – сухо спросила Фатихаттай.

– Не хочется, – сумрачно ответил Мансур. Помолчав, спросил нерешительно: – Я вчера… очень плохо вёл себя?

– Ещё спрашиваешь, беспутная голова! Срамота-то какая – притащился в стельку. У нас ни с кем не бывало этого. Ещё раз придёшь таким – и на порог не пущу. Прямиком в трезвилку выпровожу. Потом, на смех добрым людям, вывесят твой снимок на углу Баумана…[31] Ах, какой молочник разбил!..

– Старики сильно встревожились? – опять спросил Мансур.

– Нет, они радовались, что ты таким богатым и счастливым явился! – насмешливо отрезала Фатихаттай.

Мансур тихонько ушёл из дома, направился в клинику. Но операции делать ему не довелось: он зашёл в кабинет к Самуилу Абрамовичу, молча вытянул перед ним свои руки – ладони мелко дрожали. Старик долго качал лысой головой:

– Нехорошо это, дорогой, совсем нехорошо!

С работы Мансур нарочно вернулся поздно. Ему стыдно было показываться на глаза родителям. Но избежать этого не удалось. Абузар Гиреевич не спал. Дождавшись, когда Мансур попьёт чаю, он позвал его к себе в кабинет.

– Я не верю, что можно залить горе вином, – просто и спокойно сказал профессор. – В рюмке тонет гораздо больше людей, чем в море. Брось это дело!

Абузар Гиреевич встал, прошёлся по кабинету, задумчиво заговорил уже о другом.

– Я всё бьюсь над тем же, что и ты… Отчего же мог случиться этот внезапный паралич у Салимовой? Ты не допускаешь какого-либо внешнего воздействия?

– Это значило бы, – решительно заявил Мансур, – искать пути для самооправдания, да ещё взваливать вину – скорее всего, несуществующую – на кого-то другого. Нет, я не пойду на это!

– Тебя никто и не толкает. Но если у меня возник вопрос, следовало бы ответить на него…

Но Мансур не успел ответить – вошла Фатихаттай, с ехидцей сообщила:

– Пташечка… к телефону.

– Скажи – нет дома… Скажи – ушёл куда-то, – попросил Мансур.

– Ещё чего не хватало, чтобы я врала вместо тебя. Иди сам ври. У меня и своих грехов достаточно.

Мансур вышел в переднюю и молча положил трубку на рычаг.

5

Через несколько дней Самуил Абрамович в настойчивой форме пригласил профессора Тагирова в клинику для участия в консилиуме. Хотя Абузар Гиреевич был сильно занят, он не смог отказаться от приглашения. По своему обыкновению, он не спросил, кто больной… Кем бы ни был этот человек, консилиум решает его судьбу. Для профессора было важно только это.

К назначенным двенадцати часам дня он явился в клинику. Были приглашены ещё пять-шесть известных в Казани медиков. Как это водится в кругу больших учёных, все с подчёркнутым уважением здоровались друг с другом, интересовались самочувствием, делились новостями.

Янгура явился последним. Извинился за небольшое опоздание и доставленное беспокойство, успел ввернуть анекдотик и уже после этого обратился ко всем:

– Уважаемые коллеги, разрешите перейти к делу… – Коротко изложил историю болезни, необходимые сведения о больном, объяснил, почему решили собрать консилиум. Он тут же продемонстрировал рентгеновский снимок и анализы больного.

Внешне это был всё тот же Янгура – уверенный в себе, не лишённый известной доли апломба, умеющий поддержать свою профессиональную репутацию и непринуждённо поставить себя на одну доску с профессорами, короче говоря – смелый, быстрый,