Избранные произведения. Том 1 - Абдурахман Сафиевич Абсалямов

по всему двору. У меня на теле чёрные рубцы были. После этого отец, не тем будь помянут, отправил меня в Мензелинск. Пригрозил башку отрубить, если ослушаюсь родительской воли. Не побоялась я угроз, убежала из Мензелинска на Урал, к своему любимому. Убежала – вот как! А тебе чем загородили дорогу? Свободна, как пташка. Сама да два твоих собственных глаза – вот и всё хозяйство. Если обернётся дело не в твою пользу, себя вини, больше никого!

Гульшагида слушала, в раздумье опустив голову. Вдруг раздался собачий лай, а потом испуганный детский крик. Чёрная дворняжка яростно лаяла на Гульчечек. Гульшагида мгновенно кинулась к ребёнку, схватила девочку на руки, отшвырнула ногой шавку.

Успокоив ребёнка, Гульшагида опять подсела к Фатихаттай. И старуха продолжала своё:

– Абузар с Мадиной очень уж щепетильны. На них не угодишь: как ни скажешь – всё не так да нетычно[23].

А у меня своя привычка – Мансуру прямо сказала: «Ильмиру я ни разу не видела, мир праху её, не скажу о ней ни худого, ни доброго. Но эта крашеная вертихвостка двух копеек не стоит в базарный день. Так или не так?!» Он смотрит куда-то в сторону и молчит…

– Кто молчит? – рассеянно сказала Гульшагида.

– Да Мансур же! Кто ещё? Ну, и тебя, Гульшагида, я не поглажу по головке. Никто другой, кроме меня, не скажет тебе правды. Я тебе в матери гожусь… Так вот, слушай. Конечно, нынешней молодёжи нельзя сказать: «Не ходи в театр». Ходи. Только знай, с кем идёшь. Молодой одинокой женщине ходить с женатыми мужчинами некрасиво…

– Я с такими мужчинами не ходила, Фатихаттай.

– Ну, уж хоть меня-то не обманывай! В Казани быстро узнают, кто куда и с кем ходил. А таких красавиц, как ты, особо примечают. У тебя, Гульшагида, из-за твоей красоты на семьдесят семь врагов больше, чем у других, да ещё прибавь семьдесят семь сплетников. Они тебя сквозь игольное ушко протянут.

– Я не обращаю внимания на сплетников! – сказала Гульшагида, но всё же ей стало не по себе.

– Дыма без огня не бывает, Гульшагида, – продолжала старуха. – Разумный человек не даст пищи сплетням… Ты скажи, наверно, Фазылджан увивался за тобой в театре только потому, что ты знакома с ним по работе, – так ведь?

– Конечно, мы знакомы по работе! – подхватила Гульшагида.

– Возможно, и так… Но зачем тебе после театра понадобилось идти с ним в ресторан? Опять же – знакомы по работе? Янгура не скрывает, что жены у него нет дома – поехала в Уфу, погостить к матери. А длинные языки болтают кое-что другое. Возможно, она и совсем не вернётся домой… Зачем ты, Гульшагида, даёшь пищу злым языкам?..

И опять Гульшагида идёт одна по улицам. Медленно, как белые бабочки, падают снежинки. Но вот снег повалил так густо, что в пяти шагах не видно стало ни каменных зданий, ни троллейбусов, ни трамваев, ни людей. Хлопья снега теперь такие крупные, словно с неба сыплются белые цветы, – они парят медленно, бесшумно…

Из густого снегопада неожиданно вынырнула Диляфруз.

– Откуда и куда, Диля?! – удивилась Гульшагида.

– Из больницы… Сестра моя, Дильбар, заболела…

– Что с ней?

– Предполагают – обострилась язва желудка. Говорят – нужна операция.

– В какую клинику положили?

– Туда, где Мансур-абы с Янгурой работают…

10

Неотвратимо приближалось время возвращения Гульшагиды домой. Осталось жить в Казани не более четырёх-пяти дней. Экзамены она сдавала успешно. Эта задача нисколько не тревожила её. Сплетники в больнице, вроде Саматова и Клавдии Сергеевны, тоже угомонились. Должно быть, поняли, что грязь не пристаёт к Гульшагиде, да и новых поводов она не давала. А возможно, злопыхатели только временно притихли. Гульшагида не боялась болтунов. Её тревожило другое: не уронить бы себя в глазах хороших, уважаемых людей. Они всюду, эти хорошие люди, – и среди товарищей по работе, и среди больных. Признаться, у неё было неспокойно на сердце, когда решила наведаться к «сахалинцам», чтоб попрощаться перед отъездом. Вдруг встретят так же холодно, как прошлый раз?..

К счастью, её опасения были напрасными. Туча над её головой рассеялась.

– Вот, говорил же я, что придёт! – таким восклицанием встретил её Николай Максимович. И Гульшагида поняла: здесь на неё больше не сердятся, сплетня не оставила глубоких следов.

Гульшагида объявила, что собирается домой, и, смущённо улыбнувшись, добавила:

– Уж не обижайтесь на меня, если не всегда получалось хорошо, как хотелось бы… Лично я всем довольна. Приеду в деревню и буду рассказывать, что лечила артиста, писателя, конструктора…

– А о бюрократе, который любит нажимать на кнопку, неужели не расскажете?! – подхватил Николай Максимович. – Ведь товарищ Ханзафаров может обидеться.

Оказывается, Ханзафаров завтра выписывается из больницы. Гульшагида пожелала ему впредь доброго здоровья. Ханзафарова это очень растрогало. Что-то человеческое вдруг проснулось в нём. А Зиннуров достал из тумбочки новую тетрадь:

– Если здесь не успеете прочитать, не беда, – закончите в деревне и пришлёте. Только непременное условие, Гульшагида-ханум: какое бы общее впечатление ни произвела рукопись, не сердитесь на автора, – я хотел быть искренним и правдивым.

– Не думаю, чтобы в тетради нашлось что-нибудь обидное для меня, – улыбнулась Гульшагида. – Постараюсь, Хайдар-абы, прочитать рукопись до моего отъезда. Потому и не совсем прощаюсь с вами. Надеюсь ещё забежать.

* * *

Эта тетрадь называлась «Из мира больных». Материал тоже был недостаточно крепко скомпонован; чувствовалось – записи делались наспех, под свежим впечатлением.

«…Меня привезли ночью на машине «скорой помощи». Куда привезли, в какую больницу, на какую улицу – ничего не знал. Смутно, как во сне, помню, что в палату внесли на носилках. В постели почему-то начался сильный озноб. Санитарки обложили меня грелками, дали подышать из кислородной подушки…

Когда я открыл глаза, увидел склонившуюся надо мной женщину-врача. Как выяснилось потом, это была Магира-ханум. В глазах у неё – сама доброта. Мне вроде бы стало полегче. А дома у меня было такое ощущение, что положение безнадёжное. И всё же я хотел только одного: скорее, скорее в больницу! Может, успеют довезти живым… И вот вижу добрые глаза доктора. Значит, я уже в больнице, значит, перескочил через адов мост… Несколько позже я убедился, что не дошёл и до середины. Ещё много испытаний предстояло впереди. Однако в эти минуты я подумал, что отбил атаку смерти.

Когда к моей кровати приближался Абузар Гиреевич, надежда моя укреплялась ещё больше. Я узнавал профессора даже в минуты самой сильной боли и удушья. Возможно, что порой я видел его лишь в воображении: мне ведь казалось,