Избранные произведения. Том 1 - Абдурахман Сафиевич Абсалямов

его: ведь и за ней водится этот грешок – покрасоваться на людях. Ей ведь тоже нравится, когда мужчины обращают на неё внимание. Но если бы даже ей и не свойственна была эта женская слабость, всё равно сослуживцы шептались бы: любит Гульшагида похвастаться своей фигуркой… Так зачем же притворяться перед собой?

Сначала они потолковали о медицине. Вернее, говорил только Янгура. Его недюжинные знания, зрелость суждений, осведомлённость в новой литературе нельзя было отрицать. И Гульшагида порой чувствовала себя неловко, сознавая превосходство интересного собеседника.

– Вон, видите, неплохая парочка? – Янгура, вдруг прервав разговор о медицине, кивнул на проходивших чуть поодаль Мансура и Ильхамию. – Свояченица моя так и не поехала в деревню, осталась работать в Казани. Хотите, познакомлю?

– Мы… кажется, уже знакомы, – солгала Гульшагида.

– Мансур – способный молодой хирург, – с подъёмом говорил Янгура. – И, знаете, он приобрёл на Севере немалый опыт. Мои сотрудники уже прониклись уважением к нему.

– Я очень рада за Мансура, – рассеянно отозвалась Гульшагида. – Наверно, ваши уместные рекомендации тоже укрепили его авторитет.

– Возможно, – скромно согласился Янгура. – Но вы однажды правильно подметили: он довольно упрям и своенравен… Впрочем, отшлифуем. Волны, как известно, превосходно шлифуют камень.

Мансур то ли в самом деле не замечал Гульшагиду, то ли делал вид, что не замечает, – во всяком случае, не подошёл, чтобы поздороваться, даже издали не поклонился.

Однако случилось нечто неожиданное – Ильхамия подтолкнула локтем своего спутника, довольно громко сказала:

– Посмотрите-ка на моего джизни![20] Он довольно ловко пользуется отсутствием жены. Вон кого подцепил!

Мансур, вскинув голову, увидел Гульшагиду рядом с Янгурой. Недоумение, беспокойство, растерянность отразились в его глазах, как тогда, при первой встрече на лестнице. Гульшагида сдержанно поклонилась ему, Мансур ответил.

Резко зазвонил звонок. Публика устремилась в зал. Янгура проводил Гульшагиду до места. Диляфруз оставалась всё такой же печальной и рассеянной, почти не отвечала Гульшагиде, старавшейся развлечь её.

* * *

Гульшагида и Диляфруз уже оделись и стояли в общей толпе у выхода. К ним опять протолкался Янгура. Диляфруз словно ждала этого, попрощалась и вышла первой. Гульшагида даже обиделась на неё: «Неужели думает, что мне очень хочется остаться наедине с Янгурой?»

На улице заметно похолодало. Под ногами скрипел снег. На небе, сгрудившись, мерцали звёзды. Большие и равнодушные.

– Какой чудесный воздух! Может, пройдёмся пешком, Гульшагида-ханум? – предложил Янгура.

Теперь, когда так поспешно ушла Диляфруз, Гульшагиде не хотелось одиночества. Почему бы не прогуляться с интересным собеседником… Они зашагали по улице, направляясь к Арскому полю.

Янгура говорил неумолчно – о медицине, о врачах, о больных. Гульшагида слушала его и по странной изменчивости настроения теряла интерес к разговору. Она думала совсем о другом. «Странная эта жизнь… Любимый мною человек пошёл провожать другую, а я иду с её джизни. Вернувшись домой, Ильхамия не преминет всё рассказать сестре. И… в доме начнётся очередной скандал… Повернуться и уйти? Зачем впутываться в ненужную, глупую историю?..»

А Янгура уже рассказывал о своих заграничных путешествиях – о Лондоне, о Париже, о Риме. Он всё же заставил внимательно слушать себя…

– Я, конечно, патриот, – подчёркивал он. – Советская Россия – моя родина. Но и жить замкнуто, по-моему, не к лицу культурному человеку. Мы достаточно закалены. У нас нет оснований бояться буржуазного влияния. Напротив, капиталисты, буржуазные идеологи должны бояться нашего влияния на трудовой народ. Если мне что-то и понравится на Западе, кому это повредит? Например, свобода в отношениях между супругами, умение стоять выше предрассудков… Если вдуматься глубже, как раз в нашей-то стране и не должно быть места предрассудкам. Ведь мы поистине свободные люди, у нас и перед законом и на работе мужчины и женщины равны. А вот у них женщина зависит от мужчины, неравноправна в обществе. Всё там основано на деньгах, всё продаётся и покупается за деньги. Поэтому там много порочности. А нашу свободу отношений можно поставить на более здоровую и твёрдую моральную основу. Скажем, если равноправные мужчина и женщина пожелают сходить вместе в театр или просто прогуляться, поговорят – что в этом плохого? Неужели это чем-то похоже на распущенность? Решительно ничем! Излишняя ограниченность унижает достоинство человека, это, в конце концов, мелочно, некультурно!..

После этих многословных и убедительно высказанных рассуждений Янгура попросил у Гульшагиды разрешения взять её под руку. К этому времени перекрёсток, где Гульшагида могла бы сесть в трамвай и поехать к себе в общежитие, остался далеко позади. И они продолжили прогулку…

9

Последние дни принесли Гульшагиде немало удач. Её научный доклад понравился не только однокурсникам, но получил одобрение профессора Тагирова и других преподавателей. Янгура узнал об этом успехе и поздравил Гульшагиду по телефону.

Магира-ханум наконец выздоровела, вышла на работу. Теперь Гульшагида могла всё своё время отдавать подготовке к экзаменам. Посещать «свою» палату стало некогда, хотя Гульшагида привязалась к больным, скучала без них.

Как-то, идя на лекцию, она повстречала в коридоре терапевтического отделения Андрея Андреевича Балашова. Он уже бодро ходил. Гульшагида поздравила его с выздоровлением. А Николай Максимович на днях должен выписаться. Зиннурову разрешили вставать.

– Забыли вы нас, Гульшагида Бадриевна, – попрекнул Балашов, как-то по-особенному пристально глядя на неё. Он стоял перед ней, высокий, широкоплечий, и это тоже казалось несколько странным – ведь Гульшагида привыкла видеть его лежащим на койке.

Гульшагида дала слово – при первой же возможности навестить «сахалинцев». Но когда однажды вечером она зашла в знакомую палату, встретила неожиданно холодный приём. На её «здравствуйте» ответили как-то нехотя. Никто не посмотрел ей в глаза, не сказал доброго слова, даже актёр был молчалив. Неужели они обиделись, что так долго не навещала их? Гульшагида попыталась рассказать, как трудно готовиться к экзаменам, сколько времени уходит на это, но её почти не слушали. Тогда она напрямик обратилась ко всем:

– Что же вы молчите? Чем я вас обидела? Может, плохо лечила? Была недостаточно внимательной?

Так и не получив прямого ответа, она ушла, расстроенная, огорчённая. Что за отчуждённость?.. Ведь она по-своему старалась, беспокоилась за больных, порою отдавала им время в ущерб своим занятиям. В чём же дело?.. Встретилась Диляфруз. Гульшагида взяла её под руку, отвела в сторону.

– Что случилось? Почему «сахалинцы» обижены на меня?

– Не знаю, Гульшагида-апа, не знаю… – торопливо ответила девушка, почему-то опустив ресницы.

Она безусловно что-то знает, но не хочет говорить. Может быть, и Диляфруз обиделась на неё… Ну хотя бы за тот вечер в театре? Надо бы подробней расспросить её, успокоить, если она чем-либо осталась недовольна. Она ведь