Избранные произведения. Том 1 - Абдурахман Сафиевич Абсалямов

кого-то в гостях, помнится – где-то на Нагорной улице. Наверно, Мадина точнее может сказать, а я вот забыл. Мне сдаётся, что мы были у них на конспиративной квартире. Там, кроме Хусаина и Гафура Кулахметова, присутствовали ещё какие-то юноши. Хусаин был превосходным собеседником, смелым, искусным оратором. А вот Гафур – этот выглядел скромным, тихим, малоразговорчивым. Трудно было разгадать в нём убеждённого, последовательного революционера. Мы узнали об этом только после Октября. Впрочем, всем, кого мы встречали на этой квартире, была присуща одна и та же черта: скромность, сдержанность в частных разговорах, умение слушать. О своих партийных делах, как выяснилось, они не говорили даже в кругу семьи. Люди удивительной выдержки…

Абузар Гиреевич, должно быть, устал рассказывать и замолк. А я продолжал лежать с открытыми глазами, глядя в темноту. Время от времени окна палаты озарялись огнями проезжавших по улице машин. Иногда освещал палату сноп зеленоватых искр, вспыхивающих на трамвайной дуге. В этот поздний час город ещё кипел жизнью. Ведь нынче в каждом доме – веселье, радость, песни, пляски. Но я ничуть не жалею, что именно сегодня лежу в палате, а то когда бы ещё довелось услышать столь живописные рассказы очевидца о Тукае, о Хусаине Ямашеве, о Гафуре Кулахметове.

Однажды Абузар Гиреевич сказал мне, что не так давно прочёл роман из жизни работников медицины. Удивительные лечебные успехи главного героя чередовались с его же горькими неудачами и разочарованиями.

– Можно подумать, что вся жизнь врача состоит из этих двух крайностей, – недовольно говорил Абузар Гиреевич. – И что между этими двумя полюсами нет ничего примечательного. А между тем эта кажущаяся пустота заполнена тревогами и заботами, противоречиями, радостями и печалями. И эта повседневная жизнь и работа врача очень важна для общества.

Тянулись дни… Я начал выводить Абузара Гиреевича под руку в коридор. Сперва мы доходили только до крайней палаты и возвращались к себе, потом стали делать пять-шесть концов.

Прогулки бодрили нас. Это был своеобразный массаж, которому профессор не уставал воздавать хвалы.

– Массаж – великое дело! – повторял он. – Не зря на Востоке с древнейших времен широко пользуются массажем. И наши старики и старухи испокон века любили, чтобы им растирали спину. Медицина – это сумма жизненного опыта, её, как и всякую науку, создала лечебная практика народа, – утверждал Абузар Гиреевич.

Недели через две мы с ним стали добираться до комнаты отдыха. Правда, один, без поддержки, он ещё не мог ходить. Тем не менее ноги у него крепли изо дня в день. Сегодня санитарки усадили его в коляску с резиновыми шинами и увезли в ванну. Оказывается, тяжёлая болезнь на долгие месяцы лишила его этого удовольствия. Вспоминая известное стихотворение Тукая, он не без горечи повторял:

– У меня как раз наоборот, чем в стихе Тукая: душа не лишена освежающей бани, а вот тело истосковалось по воде.

После ванны Абузара Гиреевича уложили в чистую постель. Несколько минут он молча наслаждался ощущением лёгкости во всем теле, а потом заговорил:

– Знаете, мне сейчас так хорошо, у меня такое блаженное состояние, какого, наверно, не испытывала даже толстовская Наташа после первого объяснения с князем Болконским! – Он очень удивил меня этим неожиданным сравнением.

Физическое облегчение растрогало и его сердце. Он впервые при мне погрузился в воспоминания своих детских лет. Вспомнил луга прекрасной реки Белой, берега Дёмы, даже песни, которые пелись в молодости при сборе ягод:

Собирает всех проворней ягоды

Девушка, что в платье голубом,

Не надела б платье голубое,

Если б рядом милый не ходил.

Эта простая народная песня как-то особенно сблизила меня с профессором. Я могу сказать, что именно с этой минуты начал глубже понимать его. Он высоко поднялся по лестнице знаний, но в душе остался непосредственным и простым, как и его деревенские сородичи, до сих пор с чувством поющие вот эту песню, и его никак уж нельзя было назвать кабинетным учёным, оторвавшимся от своего народа. Он родился и вырос на земле родной Татарии, любил народные обычаи, песни и пляски молодёжи и отдавал народу все свои знания и таланты.

В детстве Абузар Гиреевич года два учился в деревенском медресе. Затем родители переехали в Уфу. Отец его для своего времени, вероятно, был передовым человеком, он отдал сына в русскую начальную школу. Позже Абузар некоторое время обучался в частном пансионе, затем перешёл в гимназию. Мальчик старался учиться хорошо, но жестокие порядки, суровые воспитатели в гимназии, а главное – полупрезрительное отношение к «татарчонку» – всё это доставляло ему немало страданий. Часто он уединялся на берегу Белой, находил отдых в общении с родной природой.

– Как сейчас помню, – продолжал Абузар Гиреевич, размягчённый нахлынувшими воспоминаниями, – ровно пятьдесят лет тому назад я окончил университет. Когда были сданы все экзамены, нас собрали в актовом зале. Сидим тихо-тихо. Прощаемся в душе с университетом, с преподавателями, с товарищами. О, это была высокая, незабываемая минута для нас, будущих медиков! Потом в зал вошёл ректор – худой, с виду суровый старик, за ним – остальные профессора. Когда они расселись по местам, ректор обратился к нам с краткой напутственной речью:

«Никогда не уподобляйтесь средневековым лекарям, – говорил он. – Не врачуйте любую болезнь слабительным или кровопусканием. Любой недуг каждого отдельного человека требует своего подхода. Наука обладает для этого достаточно могучими средствами. А будущее науки безгранично…»

Он говорил о долге и о чести врача, затем, после паузы, поднял над головой руку, торжественно и громко произнёс:

«Клянёмся честно служить своему народу и науке!»

Вслед за ним мы, встав с мест, также подняли руки и в один голос произнесли:

«Клянёмся честно служить своему народу и науке!»

После этого Абузар Гиреевич довольно долго молчал. А я в душе переживал всё то, о чём он с таким подъёмом рассказал…

Сразу же, как только Абузар Тагиров окончил университет, профессор Казем-бек, один из корифеев терапии, предложил ему остаться в Казани, в ординатуре, но молодой Тагиров просил направить его в деревню.

– Я учился на народные средства, – сказал он, – теперь, когда выучился, совесть повелевает мне отблагодарить народ. Хочу выполнить свою клятву. Хочу служить народу.

Умный, прогрессивно настроенный профессор Казем-бек не стал противиться благородному намерению молодого врача, но взял с Тагирова слово: ровно через два года, в этот же самый день и час, он вернётся в Казань, в клинику, и приступит к работе в ординатуре.

– Место для вас будет оставлено, – закончил он и, пожелав успеха, тепло попрощался с молодым