Избранные произведения. Том 1 - Абдурахман Сафиевич Абсалямов

В общем-то он доставил немало хлопот больничному персоналу. В первые дни дотошно расспрашивал о названии и дозировке каждого лекарства, которое давали ему сёстры, и подробно записывал ответы в особой тетради. Дескать, смотрите, врачи и сёстры, если с Ханзафаровым случится что-то недоброе, придётся вам крепко ответить. Но вот всё тот же Николай Максимович принялся ядовито подшучивать над его записями. После этого Ханзафаров куда-то запрятал тетрадь. Но он не переставал ревниво следить за Зиннуровым: писатель всё чаще раскрывал то одну, то другую тетрадь и заполнял страницу за страницей.

Как-то Гульшагида полюбопытствовала, что он пишет.

– Роман о любви, – выпалил актёр.

– Нет, в самом деле? – уже серьёзно переспросила Гульшагида.

Зиннуров неопределённо покачал головой и промолчал. Артист продолжал своё:

– Не пиши, друг, о любви. Теперь настоящей любви нет.

– Куда же она девалась? – невольно улыбнулась Гульшагида.

– Мы сами измельчили и развеяли её по ветру. Я расскажу вам один случай, который произошёл не где-нибудь, а именно в нашей больнице. – Актёр приподнялся, сел на койку, свесив ноги. – Я здесь, слава богу, не в первый раз лежу… Был конец мая. Как-то ночью я не мог уснуть и тихонько вышел в сад. Было уже за полночь. По небу плыла полная, печальная луна. В саду безумно заливались соловьи. Знаете, как они поют в мае? Гульшагида Бадриевна из деревни, уж она-то, наверное, знает. А вот Ханзафаров – этот не знает. Он всю жизнь провёл в кабинете, слушал телефонные звонки… Соловьи поют так. Откуда-то из темноты прилетает певец. Садится на ветку и заливается трелями, призывая подружку. Та не сразу подаёт голос: упрямится, капризничает. Соловей принимается петь ещё горячей. Он заливается так нежно, так мелодично, что кажется – камень и тот растает. Наслаждаясь своими руладами, он как бы пьянеет, закрывает глаза, забывает обо всём на свете. Вот это и называется воспевать любовь! Наконец откуда-то из соседних кустов неуверенно откликнется подружка: «Я здесь, дорогой, только не знаю ещё, прилететь к тебе или нет». А влюблённый заливается всё громче, в голосе у него радость, ликование, призыв. Подружка проникается ответным чувством, подлетает, садится рядышком с возлюбленным. Невозможно передать, с каким ликованием и торжеством заливается теперь певец. Ах, сколько было и есть на свете композиторов – редкий из них не пытался передать в музыке соловьиное пение. Однако даже самым талантливым мастерам не удавалось в полной мере передать прелесть соловьиных песнопений…

Надо отдать справедливость Николаю Максимовичу – при всей его болтливости он всё же хорошо рассказывал. И артистические модуляции голоса, и мимика были так выразительны, словно он и сейчас выступал на сцене. Гульшагида действительно немало слышала соловьиных трелей в рощах Акъяра, но если бы её просили, заставляли, приказывали рассказывать о своих впечатлениях, она не смогла бы.

– Так вот, – продолжал актёр, уже пересев с кровати на стул, – внимая соловьям, иду я вдоль забора. И слышу: по ту сторону ограды разговаривают парень с девицей. Девица повизгивает, отбивается. Парень настаивает: «Ну, дай, говорю, поцелую, что тебе сделается?» – «Отстань, – говорит девица, – от тебя водкой пахнет». Что было дальше, не стоит и рассказывать. А соловьи испугались и улетели…

Гульшагиде стало неловко. Да, кажется, и другим тоже. При всем умении рассказчика концовка вряд ли заслуживала обнародования.

– А вот ещё один пример, – заторопился артист, словно желая исправить неловкость. – Как-то является ко мне на дом женщина. Лет этак тридцати. Довольно симпатичная. Не скажу, чтоб очень интеллигентная, но и не простушка. «Товарищ депутат, говорит, повлияйте на моего мужа». – «В каком смысле? – спрашиваю я. – Не любит, что ли? Зарплату пропивает, дерётся?» – «Нет, в деньгах он не стесняет. И не дерётся, и не ругается, и не пьёт. И детей ласкает – двое их у нас…» – «Так в чём же, наконец, дело-то?..» Оказывается муж частенько не является ночевать. И вот женщина просит, чтоб я усовестил мужа…

Ну что ж, явился я к ним. Оба оказались дома. В квартире тепло, чисто, полы вымыты и застелены дешёвой, но свежей дорожкой, дети дружно играют. Муж приветливо поздоровался со мной. И этак ласково попросил ребят пойти играть на улицу. Потом выслушал он меня и напрямик ответил: «Что ж поделаешь, товарищ депутат, – не люблю. Знаю, что не любить жену плохо. Но… нет у меня к ней любви. Я ведь не раз признавался ей в этом. Детей не могу бросить, а вот к жене нет чувства…»

Жена принялась плакать. И пока мы разговаривали, она всё время плакала. А я, как умел, убеждал, советовал, наставлял своего избирателя. А сам не переставал думать: «Кому нужны мои слова, раз нет любви?»

И что ж, – через месяц эта женщина опять явилась ко мне. Теперь уже не такая расстроенная. «Спасибо, говорит, товарищ депутат, муж-то мой теперь лишь по субботам не ночует дома, да и то не каждую неделю». Вот чем осталась довольна эта бедная женщина! – закончил актёр.

– Вы не о любви рассказываете, Николай Максимович! – тихо отозвался с койки Зиннуров. – Это – всего лишь картинки быта. И, простите, анекдотического характера.

Ханзафаров не принимал участия в разговоре, но, по своему обыкновению, он через несколько минут захохотал.

– Выдумки! – воскликнул он с жаром. – Не верьте Николаю Максимовичу, он актёр и потому всё придумывает.

Николай Максимович и сам почувствовал, что его «жанровые сценки» не произвели желаемого впечатления не только на Ханзафарова. Он вытянулся на кровати.

– Ску-учно, братцы!.. До чего скучно! Сейчас публика спешит в театр, артисты накладывают последний грим. Зал гудит, аплодисменты… Эх!.. А я здесь валяюсь, как живой пень. Гульшагида-джаным, может, «скорую помощь» вызовете и хотя бы на часок отвезёте меня в театр, а? Ей-богу, сразу поправился бы. – И на глазах актёра появились, кажется, неподдельные слёзы. Он отвернулся, взял полотенце.

– Что вы, Николай Максимович, разве можно так волноваться! – уговаривала Гульшагида.

– Эх! – глубоко вздохнул актёр. – Нам здесь многое запрещено, а сердце… на него не повесишь замок, дорогая Гульшагида. Помните, – если не ошибаюсь, у Тургенева:

Дай мне руку – и пойдём мы в поле,

Друг души задумчивой моей…

Пока не выдохнется Николай Максимович, не даст поговорить другим. Наконец Гульшагида выгадала минуту, неуверенно обратилась к Зиннурову:

– Простите за любопытство, Хайдар-абы, о какой любви вы пишете – о счастливой или несчастной?

– Хотелось бы написать о настоящей, большой любви… А уж как получится – трудно судить… Пока