Избранные произведения. Том 1 - Абдурахман Сафиевич Абсалямов

Янгура посочувствовал: это очень печально; надо будет навестить Мансура, выразить соболезнование. Сказав это, поспешил заговорить о другом. Начал расспрашивать Гульшагиду о жизни и работе в деревне. Как бы между прочим, полюбопытствовал:

– Наверно, скучновато вам в деревне?

Гульшагида, не заметив ловушки, полушутливо, но с оттенком горечи сказала:

– Не по кому мне там скучать.

– А по нему? – сейчас же воспользовался её промашкой Янгура и многозначительно улыбнулся.

Гульшагида выругала себя за неосмотрительность и покраснела, прижалась в угол.

Янгура, заметив её смущение, опять тактично перевёл разговор на другое. «А он, пожалуй, чуткий», – подумала Гульшагида о собеседнике.

– Как только увидите Абузара Гиреевича, передайте ему, – сказал Янгура, – пусть не волнуется за Мансура. Я намерен всерьёз позаботиться о судьбе этого джигита. Как вы на это смотрите?

– Трудно судить со стороны, Фазылджан Джангирович. Думаю, что это было бы благородно с вашей стороны.

Проехали памятник Тукаю, оставшийся слева, затем показалась серая поверхность озера Кабан, подёрнутая «салом». Опять повалил снег крупными хлопьями.

– Вы не собираетесь перебраться на работу в город? – спросил вдруг Янгура.

Гульшагида чуть заметно покачала головой.

– Если все переедут в город, здесь места не хватит.

Даже в этот серый, пасмурный день красота Гульшагиды ослепляла Янгуру. И хотелось говорить с этой интересной молоденькой женщиной тепло и откровенно.

– Для вас-то нашлось бы местечко, – уверенно сказал Янгура. – К тому же и Абузар Гиреевич хорошего мнения о вас. А с его мнением в Казани считаются. Если понадобится, то и другие замолвят за вас словечко где надо. Да, да! – уже твёрдо продолжал он. – Вам надо непременно работать в городе: здесь и практика интересней, и знания свои усовершенствуете.

«Вот сколько ходатаев за меня», – с лёгкой усмешкой подумала Гульшагида. А вслух сказала:

– Абузар Гиреевич говорил об этом со мной, да у меня сейчас что-то желания нет оставаться в городе.

Янгура сделал вид, что не придает её словам особого значения.

– Желание появится, – уверенно сказал он. – Деревня ведь усыпляет. Так было испокон веков. Вы прислушайтесь к советам Абузара Гиреевича, Гульшагида-ханум, не ошибётесь. Татары – скромный народ. Мы не привыкли шуметь о наших учёных. А ведь профессор Тагиров – мировая величина. Работа под его руководством даст вам очень многое. Было бы непростительно упускать такую возможность. И потом, насколько я понял, у вас нет ничего такого… личного, что привязывало бы вас к деревне.

Колёса, видно, угодили в рытвину, машина сильно подпрыгнула, у Янгуры чуть не слетела шляпа.

– Осторожней, пожалуйста, – сказал он шофёру, – так недолго и шею сломать. – И, опять перейдя на татарский, продолжал: – Мою свояченицу тоже хотят направить в деревню, но она – ни в какую. У современной молодёжи маловато деревенского патриотизма. Каждый старается прежде всего устроиться в городе. Здесь условия жизни лучше…

Машина остановилась у железных ворот больницы. Янгура сначала вышел сам, потом помог выйти Гульшагиде, снял шляпу, очень тепло попрощался с ней.

В эти минуты Гульшагиде казалось, что все знаки внимания со стороны известного хирурга она воспринимает совершенно равнодушно, но когда, уже надев белый халат, поднималась по лестнице, у неё почему-то перехватило дыхание. Она вспомнила: Янгура, прощаясь, дольше, чем следовало, задержал её руку, слишком уж пристальным взглядом посмотрел ей в глаза! А когда мужчины смотрят так пристально, женщинам всё понятно. Раньше в подобных случаях Гульшагиду охватывали гнев и брезгливость, она спешила вымыть руки горячей водой. В этот раз она даже забыла обидеться, не говоря уж о гневе, только покраснела на миг и тяжело перевела дыхание. Именно в эту минуту, как назло, встретился Салах Саматов, которого Гульшагида невзлюбила с первого дня приезда. Скользкий, как налим, он и в разговоре был неуловим: то колючий, то слащавый, то грубый, то льстивый, – не поймёшь, что у него настоящее.

Вначале он даже пытался ухаживать за Гульшагидой. Но она недвусмысленно дала понять ему: не утруждайте себя напрасно. Конечно, этот первый отпор не мог бы остановить опытного и настойчивого Салаха. Но, должно быть, во взгляде Гульшагиды он заметил нечто уничтожающее, и вскоре свою внимательность переменил на затаённую злость. Теперь он всегда считал непременной своей обязанностью бросить Гульшагиде какую-нибудь обидную колкость. То же самое повторилось и сейчас.

– А, Гульшагида! – воскликнул он насмешливо. – Вас подвёз на машине милейший Джан-Джан? Между прочим, он мой близкий друг, – и Салах плутовато подмигнул.

Гульшагида не знала до сих пор, что ближайшие друзья называли между собой Фазылджана Джангировича Янгуру просто Джан-Джаном… Но и сейчас она не поняла Саматова, настолько развязность его была в понимании Гульшагиды неуместна в разговоре о солидном Янгуре. Она только смутно догадывалась, что Саматов намекает на что-то оскорбительное, и, неприязненно взглянув на него, ответила гордо:

– Ваши ближайшие друзья ничуть не интересуют меня!

Резко повернулась и направилась к своим однокурсникам, толпившимся в коридоре. Но по пути её перехватила медсестра:

– Гульшагида-апа, идите к Алексею Лукичу, вы нужны ему.

Гульшагида удивилась. Главврач больницы почти не общался с молодыми врачами, приехавшими на курсы усовершенствования. И с Гульшагидой тоже он раньше никогда отдельно не разговаривал. По пути в кабинет Алексея Лукича она мимолётно повстречалась с Диляфруз. Именно в эту минуту где-то в отдалении послышался громкий, возмущённый голос Саматова. Диляфруз вздрогнула при звуке этого голоса, сказала, как бы про себя, но так, что услышала Гульшагида:

– Салаха-абы с работы снимают.

– И правильно делают, – безжалостно отозвалась Гульшагида. – Под белым халатом не может таиться каменное сердце.

– Это неправда! – возмутилась Диляфруз. – Нельзя чернить невинного!

С таким жаром можно защищать только очень близкого человека. Гульшагида поняла это, и ей стало неловко. Пришлось извиниться перед Диляфруз.

У доски приказов стояла группа врачей, они что-то горячо обсуждали. Кто-то спросил, знает ли Гульшагида о новом приказе. Оказывается, Салаха Саматова не увольняли, а за безответственное отношение к делу переводили в приёмный покой. Конечно, это было суровое наказание, но, по мнению Гульшагиды, вполне заслуженное.

В кабинете у главврача уже находился и Саматов. По рассеянности Гульшагида вошла не постучавшись.

– Простите, Алексей Лукич, мне передали, что вы…

– Садитесь, – сказал главврач и снова повернулся к взбешённому Саматову: – Вы ещё должны сказать мне спасибо, Салах Саматович. Я бы мог привлечь вас к судебной ответственности. Прошу не горячиться и не забываться. Передайте дела Ирине Семёновне, а сами извольте перейти в приёмный покой. Всё.

Саматов бросил на Гульшагиду взгляд, полный злобы, будто она во всём была виновата, и опять начал пререкаться, даже угрожать. Он сетовал, что на него сваливают вину Магиры Хабировны,