Дождись меня в Неаполе - Кьяра Джили

— Лидия, не смей!

— Прости, что? Ты можешь меня оскорблять, отравлять своими словами, а я не вправе пожалеть жену Винченцо?

— Давай, упирайся дальше. Смотри, не кончи как отец. Винченцо готов протянуть тебе руку сейчас… а потом не знаю.

— Передай ему, пусть засунет свою руку куда подальше!

— Ты грубиянка и хамка.

Мне хочется ответить, что она предательница, лгунья, приспособленка и злыдня, но что это даст?

31

Можно ли проводить похороны для живых?

Я только что поставила крест на отношениях с матерью.

Едва ли что-то наладится.

Я думала, что предательство жениха или подруги — самое болезненное, что может со мной случиться, но тогда я еще не испытала той боли, которую принес разрыв с собственной матерью. Опустошающее чувство, будто кто-то сдавливает сердце в груди.

Это не та рана, что заживает со временем. Ты чувствуешь себя разбитой, безрукой, хромой. Эта боль калечит, ее нельзя просто убрать. Когда ты осознаешь, что на самом деле не знал, как жили родители, ты теряешь всякую систему координат, поддержку, фундамент, на который мог опереться совсем недавно.

В любом возрасте. Я, на пороге своего сорокалетия, испытываю такую же боль, как будто мне десять. Возможно, потому, что мы всегда остаемся немного детьми, даже повзрослев.

— Ты куда пропала? Так торопилась, что даже телефон забыла. И какая муха укусила тетю Паолу?

Аличе встречает меня в магазине, жизнерадостная и довольная тем, как прошло утро, но, едва увидев мое мрачное лицо, тут же меняет тему.

— Смотри, я продала очень симпатичную маленькую картину жене Маурицио из салюмерии. Ту, где бушующее море и скамейка. Четыреста евро наличными, а она даже без рамы! Предпринимательство у меня в крови, я знала.

Она развешивает на мягких вешалках, обернутых тонкой бумагой, шелковые комбинации; папа, наверное, купил их оптом неизвестно когда, и, к счастью, они в неплохом состоянии. Жена Нана’ их еще и привела в порядок, так что они стали как новые. А взамен она попросила оставить ей две в качестве приданого для их дочерей.

Цвета у комбинаций великолепные, хотя и в приглушенной гамме: белый, охра, жемчужно-серый, — и Аличе развешивает их от самого светлого к самому темному. Черная только одна, с кружевом, и ее она отложила в сторону.

— А эту вешать не будешь? — спрашиваю я, делая вид, что мне интересно, хотя мысли заняты совсем другим.

— Я подумала, что ты могла бы оставить ее себе… на какой-нибудь особый вечер. — Она смотрит на меня и подмигивает.

Я ничего не говорю в ответ, только благодарю ее за продажу картины. Мне так грустно, что я даже не поняла, какую она имела в виду.

— И представляешь… жена Маурицио спросила меня, не беременна ли я! Ты же ничего не говорила?

— Чиче, ты правда считаешь, что я хожу и всем подряд об этом рассказываю?

— Но ее вопрос правда показался мне странным. Она даже сообщила, что, по ее мнению, будет мальчик, потому что у меня попа как у матери мальчика! Ты подумай…

— Да ведь так звучит классическая народная мудрость. Но милый малыш — это же здорово, да? — говорю я, представляя свою женственную кузину в горе игрушечных машинок, футбольных бутс и игр-стрелялок.

— А, забыла сказать: Франческо заходил, пытался тебе позвонить, но твой телефон остался в магазине.

— Спасибо, я его сейчас наберу, он должен был найти информацию по одному важному вопросу…

— Кузина? — Когда она так меня называет, я уже знаю, что меня ждут неудобные вопросы. — Не хочешь мне ничего рассказать? Например, что кот Пьетро уехал и мышки Франческо и Лидия… ну же, забери комбинацию домой, послушай на этот раз мою народную мудрость!

— Да брось! У нас обоих есть другие заботы, поверь.

— Конечно, — хмыкает она.

Через полчаса, как раз когда Чиче собирается на обед с Грегорио, появляется Франческо. Она смотрит на меня и снова подмигивает, как бы говоря: «Вот видишь? Ты точно от меня что-то скрываешь!»

Я приглашаю его зайти; выглядит он не очень, и я хочу спросить, как у него дела, но он меня опережает:

— Лидия, ты в порядке?

— Ну, утром мероприятие прошло отлично, лучше, чем я могла надеяться, но сразу после этого у нас с мамой состоялся жаркий спор. Забудем. А ты как? Аличе сказала, ты заходил.

— Нам нужно поговорить. Сегодня я попросил коллегу подменить меня на слушании и просмотрел все записи твоего отца. Заглянул в пару кабинетов, и, возможно, у меня получилось собрать пазл.

— Заранее скажу, что я не готова услышать еще какие-то плохие новости.

— Я не знаю, плохие они или нет, — это нам еще предстоит выяснить. Но давай намекну. Скажем так, мы уже не бродим в темноте. Некто «А. Дж.» — фактически единственный, кому Феличе переводил деньги. В общей сложности триста пятьдесят тысяч евро.

— Точная сумма займа, — подхватываю я. — Если мы найдем этого А. Дж., то сможем понять, почему папа влез в такие долги.

— А вот сейчас будут новости, Лидия. Эти инициалы, скорее всего — даже нет, я практически убежден, — принадлежат не мужчине, а женщине.

— Откуда такая уверенность?

— Смотри, тут просто невероятное совпадение: я нашел нотариально заверенный акт, подтверждающий оформление займа под залог магазина, и — приготовься — его составил друг семьи Аугусто. Я уже был у него, хотел узнать больше. И он прекрасно помнит твоего отца, так как заказал у него картину, которую Феличе ему потом просто подарил. Она так и висит в его кабинете.

— Не могу поверить…

— Он сказал мне, что твой отец подписывал договор не один, с ним пришла женщина.

— Но если моя мать ничего о том не знает, кто это такая?

— Что ж, ты готова?

— Сейчас я уже готова ко всему.

— Ее зовут Армида. Как и мать нотариуса — потому он и запомнил ее имя.

— И ты думаешь, эта Армида может быть той, кому он переводил деньги?

— Это еще предстоит выяснить. Если ее фамилия начинается с «Дж», то да, две улики уже составляют доказательство.

— А нотариус не запомнил ее примерный возраст, как она выглядела? — спрашиваю я, и сердце замирает в груди.

— Она блондинка. По его словам, она показалась ему одной из самый красивых и соблазнительных женщин, которых он когда-либо встречал. И она была моложе твоего отца, но лет на десять,