Дождись меня в Неаполе - Кьяра Джили

Может, между ними с папой что-то было? Я уже ничему не удивляюсь.

Дамы чокаются бокалами, и веселая болтовня возобновляется.

Я подхожу к Антонии.

— Спасибо за добрые слова о папе, — шепчу я, чтобы меня услышала она одна.

— Он был действительно особенным человеком, и я многим ему обязана. Три года назад я случайно заглянула сюда, и меня сразу поразила его доброта. Я помню этот день как вчера: он заканчивал картину, кофе только что сварился. Он предложил мне чашечку, и мы проговорили больше часа. И не знаю как, но я рассказала ему, что когда-то сама рисовала, а потом бросила из-за ряда обстоятельств. Знаешь, ведь это он подтолкнул меня снова начать. И его творчество спасло меня от депрессии, потому что, хотя я никогда не оставалась одна, я чувствовала себя очень одинокой. И знаешь, что говорил мне твой отец?

Я молча качаю головой.

— Он говорил: когда ты находишь то, на что готов с радостью тратить время, ты никогда не будешь одинок.

Пока она рассказывает, я почти слышу голос папы.

— И с тех пор «Кафе Неаполь» стало для меня глотком свежего воздуха. Для меня двери всегда были открыты. Феличе не только научил меня многому в живописи, он сделал гораздо больше. Он раскрасил мою жизнь в невероятные цвета, когда я видела лишь серый. Он помогал мне найти правильную перспективу в рисовании, да, но его слова были для меня самыми радостными мазками кисти — они разорвали пелену моей боли и скуки. Одно время я приходила сюда каждый день, даже каждый вечер, — растроганно повествует она.

— Я не знала о вашей дружбе, — отвечаю я, пытаясь узнать больше.

— О ней никто не знал, даже моя дочь. Но, поверь, наша дружба была чистой и искренней, и потому-то я хотела сохранить ее в тайне. Это только между нами, Лидия. Думаю, ты меня понимаешь. — Глаза ее блестят от слез, но она улыбается.

— Прошу, когда организуете еще какое-то мероприятие, пригласите нас! Мы с таким удовольствием придем, дорогая! — перебивает нас одна из ее подруг.

— Только вам придется запастись чем-то новым, а то мы уже все скупили! — пищит другая.

— Вот они, по сути, новые инфлюенсеры неаполитанской элиты, — замечает Аличе, когда все уже ушли.

— Сколько же людей знает твоя мама, Мила? — с любопытством спрашиваю я.

Мила удовлетворенно улыбается: она внесла свой вклад в дело, или в «Проект», как она его называет.

И кстати, о матерях — с моей у меня как раз остался открытым один вопрос.

30

— Объясни мне, пожалуйста, что на тебя нашло? — спрашиваю я.

Я воспользовалась первой же передышкой в магазине сразу после нашего мероприятия и поднялась домой.

Мама сидит за столиком для шитья и тщательно штопает кухонные полотенца. С тем же успехом меня могло в комнате и не быть, потому что она не поднимает головы от тряпок, которые любой, кроме нее, давно бы выбросил, такие они уже старые и изношенные.

— Мама! Можешь хотя бы из вежливости посмотреть на меня? Не знаю, понятно тебе или нет, но, когда ты заявилась и устроила тот спектакль, я вообще-то работала. — Она продолжает игнорировать меня, поэтому мне приходится использовать аргументы посерьезнее: — Знаешь, сколько я выручила сегодня утром? Больше десяти тысяч евро, все благодаря тем дамам, с которыми ты так высокомерно обошлась. — Она по-прежнему на меня не смотрит, но, когда я озвучиваю цифры, вытаращивает глаза. — Тебе же никогда не было дела до «Кафе Неаполь», ты годами туда не заходила, или я ошибаюсь? И тут ты вдруг заявляешься и хватаешь какую-то случайную вещь, говоришь, что она твоя, только чтобы отобрать у действительно заинтересованного покупателя! Могу я узнать почему?

Она будто воды в рот набрала, и чем дольше молчит, тем сильнее я злюсь.

— Хорошо, я поняла, раз ты мне не отвечаешь, пойду к Винченцо. Он-то, наверное, мне объяснит, зачем вчера забрал папину тетрадь!

— Лидия, не смей! — кричит она, когда я сворачиваю в коридор.

Пришлось затронуть самую болезненную тему, но лишь после этого она заговорила. Она даже бежит за мной.

— Успокойся, мама. Если ты не хочешь отвечать, я найду того, кто ответит. И в любом случае вчера произошло нарушение границ частной собственности! Магазин не ваш, и ты должна радоваться, что не тебе выплачивать долги, что это теперь только моя проблема. Будь любезна хотя бы не мешать моей работе.

Про частную собственность у меня просто вырвалось, даже не знаю, права ли я, — но, если не повысить голос, я ничего не добьюсь. А я хочу знать, что происходит между ней и дядей Винченцо и как долго.

— Даже не пытайся к нему ходить!

— Почему это? Не беспокойся, если скрывать нечего, то и на мои вопросы он ответит. Я бы хотела убедиться, что он больше ничего не взял из магазина, ну, знаешь, как это бывает. Он предложил помочь, и в такой тяжелый момент я была на седьмом небе от счастья. А он, оказывается, просто решил порыться в папиных бумагах. Я повела себя как глупая девочка, которая доверяет людям. Даже нет, не просто глупая, а доведенная до отчаяния, раз я больше не могу полагаться ни на мать, ни на друга семьи.

Она молчит, но глаза у нее испуганные. Что, черт возьми, она от меня скрывает?

— Я ухожу, и, если ты сразу же бросишься звонить Винченцо, стоит мне выйти за дверь, — пожалуйста. Я не отступлю, пока он не расскажет мне, что происходит, раз уж ты дала обет молчания! Даже если это станет последним, что я сделаю, мама. Потому что потом, клянусь Богом, между нами будет все кончено.

Она стоит, сжав зубы, и по лицу ее бегут слезы.

Мне хочется закричать, узнать, почему моя мать сейчас обращается со мной как с чужой. Даже хуже — как с врагом.

Толкаю дверь, выхожу и уже закрываю ее за собой, как мама протягивает ко мне руку.

— Лидия, нет! — умоляет она и начинает плакать. — Пожалуйста, не оставляй меня и ты тоже.

— Мама, — вздыхаю я, — мне нужно знать, почему вы вчера были в магазине. Я понимаю, что ты можешь чувствовать себя одиноко, а дядя Винченцо стал для тебя своего рода опорой, и, честное слово, я тебя не осуждаю. — Я вру, конечно, осуждаю, и очень. Но если сейчас не проявить понимания, она замкнется в себе, и мне действительно