Дождись меня в Неаполе - Кьяра Джили

я вдыхаю его запах. Когда мы стояли на улице, я этого не чувствовала — запахи города поглощают все остальные. Но теперь аромат его одеколона заполняет ноздри.

— Все переводы здесь указаны на имя некоего «А. Дж.» — тебе оно ни о чем не говорит?

— Ничегошеньки.

— Лидия, это очень большие перечисления, не меньше десяти тысяч за раз.

— Господи…

— Есть и доходы. Все от того же «А. Дж.», но суммы гораздо меньше.

— Еще бы! — огорченно отвечаю я.

Франческо встает за телефоном, который оставил на столе в комнате, и случайно задевает рукой мою ногу.

— Ой, прости. — Потом он открывает приложение калькулятора и начинает вводить туда цифры. — Лидия, дата первого перевода этому «А. Дж.» — январь две тысячи пятнадцатого года, то есть десять лет назад.

— Именно тогда он взял кредит под залог магазина. Как думаешь, это связано?

— Не знаю, но, возможно, у нас зацепка. След, который стоит изучить.

У него звонит телефон, это Анжело.

— Папа, все в порядке? — встревоженно спрашивает он. — Да-да, не переживай, я все еще у семьи Гамбарделла, немного посижу с Лидией. Правда, не волнуйся. Нет, ничего не случилось. До завтра.

Делаю вид, что ничего не слышала.

— Синьора Де Лука видела, что мы вместе вошли в дом, и предупредила его. Она хуже частного детектива!

— И сплетница небывалая. Вот только следит не за теми… Сомневаюсь, что она что-либо выяснила про маму и дорогого дядюшку Винченцо! — Раздражение не проходит. Я и так устала, а эта история меня добила.

— Да ладно, ей нечем заняться, вот она так и будет сидеть у окна, чтобы немного посплетничать. В ее возрасте пусть уж…

— Ты прав. Ты добрый — в отличие от меня.

— Лидия, на мой взгляд, ты просто голодная.

— А ты?

— И я. Только тост за ланчем перехватил.

— Слушай, мамы не видно, давай спустимся вниз и разогреем пасту — там ее на целую армию. И поедим здесь, на балконе. У меня даже вино есть.

— Отличная мысль, тогда сможем и дальше разбирать записи в тетради, не упав при этом в голодный обморок.

— Франческо, — окликаю я, кладя руку ему на колено. — Почему ты тратишь время тут со мной? После целого дня судебных разбирательств, апелляций и бумажной работы?

— Ну, потому, что в детстве мы были мужем и женой не меньше сотни раз, и у нас примерно столько же детей, и их надо как-то содержать…

Кладу голову ему на плечо. Сейчас мне необходимо, чтобы меня обняли.

Но без ведра с ледяной водой никуда. Франческо осторожно снимает мою руку с колена и встает.

— Умираю от голода, идем? — спрашивает он, направляясь к лестнице.

Вот только этой неловкой ситуации с другом детства мне и не хватало. Сегодня я везде промахиваюсь.

Мне бы хотелось отмотать назад последние десять минут этого ужасного дня и навсегда стереть из реальности мою неуклюжую попытку выпросить немного ласки.

— Ты не скучаешь по этому? — спрашивает он после двух тарелок пасты, когда мы уже потягиваем «Фалангину», и вино сейчас кажется утешительным нектаром.

Мы сидим на балкончике, на качелях. Перед нами раскинулись огни ночного города и Везувий. Среди зданий выделяется базилика Санта-Кьяра; в детстве я не сомневалась, что выйду замуж именно там, пройду с папой под сводами готического нефа, а потом мы будем праздновать с нашими друзьями в «майоликовом дворике».

— По чему?

— По этому, — отвечает он, поднимая бокал к виду перед нами.

— Сейчас мой ответ «да». Но больше всего я скучаю по тому, что не могу сидеть здесь с тем, кого люблю.

— Пьетро уехал? — Он серьезен, хотя дрожь в голосе выдает его смущение.

— На самом деле я про папу.

— Было бы предсказуемо, если бы я спросил тебя, скучаешь ли ты по Феличе.

— Нет, и никто меня еще об этом не спрашивал. Но, возможно, так лучше, потому что я бы ответила, что не просто скучаю по нему, но и никогда в жизни не чувствовала себя настолько одинокой. Потому что, когда уходит единственный человек, который любил тебя всем сердцем, у тебя не остается больше ничего.

— Не думаю, что он единственный, кто так любит тебя, — говорит он, и его глаза влажно поблескивают.

— Тогда скажи мне, почему я так себя чувствую? В конце концов, потеря родителей — часть жизни. Ты об этом знаешь, ты к этому готов, особенно когда отцу скоро семьдесят.

— Ну, тот, кто говорит, что он «готов», на мой взгляд, никогда не испытывал настолько сильной боли.

— Но у тебя же родители живы.

— Я потерял Аугусто, он не был моим родным отцом, это правда, но я любил его как папу. И я потерял не его одного, но и…

— Лидия, я вернулась! — кричит мама снизу.

Вот и она, а я даже не могу притвориться, что сплю, чтобы не разговаривать с ней.

— Мама, я с Франческо наверху.

— А, ну сидите там. Хорошо, спокойной ночи.

Думаю, она тоже рада, что ей не надо ничего мне объяснять.

— Я лучше пойду, Лидия, уже правда очень поздно. Если хочешь, возьму с собой тетрадь, завтра попробую разобраться, что там.

— Тебе обязательно уходить? — Мой голос звучит умоляюще, я этого не хотела, но именно сейчас разучилась говорить иначе.

— Да. — Сухое, краткое, непреклонное.

Я протягиваю ему то, что может помочь нам понять, куда исчезли все деньги папы и, самое главное, к кому они попали, и провожаю его до двери.

Краем глаза вижу свое отражение в зеркале: я выгляжу ужасно, одета черт-те как, а кудри собраны в небрежный пучок на шариковой ручке вместо заколки.

Франческо касается моей щеки легким поцелуем.

— Мне они всегда нравились, — говорит он, накручивая прядь моих волос на палец.

Вот тебе и «кудряшки», как их назвал тот инструктор с Джербы.

Несмотря на все проблемы, мне вспоминается та наша поездка с Аличе и то, как вьющиеся волосы повлияли на мою жизнь. И я улыбаюсь, потому что это единственный мой способ снизить трагичность ситуации — думать о чем-то веселом.

— Я тебя веселю?

— Нет, просто… никто мне никогда не говорил про мои волосы, и… Да так, длинная история.

— Пока, Лидия, я правда пойду. Видимо, спущусь на лифте.

— Я слишком тебя напоила?

— Какое там, боюсь «ломбардийского часового» — синьоры Де Лука, — шепчет он, чтобы никто не услышал.

Когда он уходит, я прохожу мимо маминой комнаты. Дверь закрыта, и тишина эхом отдается в голове.

Иду в ванную готовиться ко сну, и, пока чищу зубы, меня осеняет. Бегу за телефоном и пишу Франческо сообщение: «Как думаешь, почему Винченцо забрал тетрадь папы?»