Дождись меня в Неаполе - Кьяра Джили

Но контрольный выстрел прозвучал с последней фразой: «Лидия, не беспокойся».

«Лидия, не беспокойся», — говорил мне папа после собеседования на должность в отделе кадров в международной компании. Через неделю я узнала, что они взяли другого кандидата.

«Лидия, не беспокойся», — сказала коллега Рита, устроившая мне свидание вслепую с другом своего парня. Другом, который не явился в ресторан. Мне пришлось ужинать в одиночестве напротив пустого стула. До сих пор помню полный сочувствия взгляд официанта, когда он понял, что никто не придет, и убрал со стола второй комплект приборов.

«Лидия, не беспокойся», — сказал мне дядя Джанни после сердечного приступа папы, подарив надежду, что он выздоравливает. Худшее «не беспокойся» в моей жизни.

Аличе садится рядом и обнимает меня за плечи, будто утешая после того, что я ей не сказала, но о чем она догадалась сама.

— Что скажешь, кузина, закажем пиццу? — предлагает она, проверив телефон. — Грегорио куда-то пропал, его рейс ждали по расписанию, он должен был приземлиться уже час назад, но телефон у него выключен. Мы увидимся дома позже.

— Скажу, что это прекрасная идея. Ты оставайся здесь, отдыхай, а я за ней схожу — получится быстрее, чем с доставкой. Тебе как обычно, кальцоне?

Выйти размять ноги мне точно не помешает.

— Да, но, увы, без прошутто, — говорит она, оглаживая живот.

Кто знает, сколько раз она была готова отказаться от мясных деликатесов и сырой рыбы, лишь бы забеременеть. Мы никогда не обсуждали это открыто, но кое о чем тетя Пуччи все же проговорилась, а мама все пересказала мне с кучей подробностей.

В тридцать лет кажется, что впереди еще все время мира, и не слышно никаких тревожных сигналов, которые советуют поторопиться, предупреждая, что запас яйцеклеток не безграничен. И на пороге сорока на отрицательные тесты попадает не только моча, но и слезы.

В пиццерии целая толпа. Впереди, у кассы, я вижу Чиро ’о Пацца, он машет мне рукой, приглашая встать рядом.

— Лидия, что тебе взять? Сейчас моя очередь, я и твой заказ передам.

Люди в очереди сверлят его неприязненными взглядами, но его глаза — безумные, именно так, — отбивают всякое желание спорить, так что меньше чем через двадцать минут я получаю свои дымящиеся пиццы. Я также оплачиваю его «Маргариту» с двойной моцареллой в благодарность за любезность, а он, счастливый как никогда, начинает петь на всю улицу: «Лидью’, ты самая прекрасная на свете!»

Когда я сворачиваю на виа Каравита, перед магазинчиком останавливается такси. Из него появляется Грегорио с огромным букетом цветов. Аличе выходит ему навстречу, крепко обнимает, целует и ведет внутрь.

А я чувствую себя так же, как когда врач-француз из «Средиземноморского клуба» приехал к ней в Неаполь из Парижа с кольцом в кармане. Прошло двадцать лет, но ничего не изменилось.

— Как ты узнала, что я хочу пиццу? — Сзади неожиданно появляется Франческо.

— Видишь? У меня получается предсказывать только что-то хорошее. В случае неприятностей инстинкты отключаются.

— Я приходил проведать папу, но он уже поужинал. Синьора Де Лука приготовила ему овощной суп… или какой-то бульон, я так и не понял. А мне в такую жару его совсем не хотелось. Лучше пицца с пивом.

Удивительно, как наша соседка старается отравить всех своими блюдами. Представляю, как она рано утром крутится у плиты, стряпая для тех, кого считает доброй душой, в надежде заслужить себе место на небесах.

У меня звонит сотовый, и Франческо помогает придержать пиццы, пока я разговариваю. Это Аличе, она сообщает, что Грегорио сделал ей сюрприз и они вместе поедут домой. Убрав телефон, я вижу, как они выходят, держась за руки. Мы издалека прощаемся, и Чиче кричит: «Увидимся завтра в девять на фотосессии!»

— Похоже, ты выиграл пиццу! Ничего, что она немного остыла, а не прямо из печи? — спрашиваю я Франческо, стараясь, чтобы отчаяние не так сильно слышалось в голосе.

— Шутишь? Я пиццу только холодной и ем, а ты как думала?

Франческо заходит со мной в магазин, я веду его в дальнюю комнату, где у папы, кроме газовой плиты, на которой он варил кофе, был еще и маленький холодильник.

— Тяжелый выдался день, да? У меня в суде тоже. Но когда вечером тебя ждет пицца, чего еще желать? Хотя я все же схожу за парой бутылок пива.

— А вот и нет. Сейчас я тебя удивлю… — Пока он ставит картонные коробки на низкий столик, открываю стеклянный шкафчик, а следом и холодильник.

— Та-дам! — В одной руке я держу два бокала, а в другой — шампанское, которое Мила принесла утром. После целого дня в прохладе оно идеальной температуры.

— Какая роскошь! За что будем пить?

— За то, что этот ужасный день закончился? — отвечаю я, откупоривая бутылку.

— А может, за то, чтобы завтрашний был лучше? — предлагает он.

— Конечно… хотя бы потому, что хуже уже некуда, верно? Так или иначе, мне близка мысль, что, если случается что-то плохое, пьют, чтобы забыть, а если хорошее — чтобы отпраздновать…

— Это Евангелие от Лидии? — интересуется он, пока я наполняю его бокал.

— На самом деле это Евангелие от Буковски, но, скажем так, я полностью его поддерживаю, особенно с тех пор, как живу во Фриули-Венеции-Джулии. Там, чтобы выпить, любой повод сгодится.

Все стулья заняты идеально ровными стопками белья изо льна, обычного и фламандского, которые сложила Аличе. И так как она запретила мне к ним прикасаться, мы сидим на полу, прислонившись к стене, и жадно едим пиццу прямо из коробки.

— Помнишь, как мы играли здесь в детстве? — спрашиваю я.

— Как такое забудешь! Я обожал модели машинок на полках у твоего папы. Каждый раз, когда он разрешал мне их потрогать, я боялся что-нибудь сломать. «Осторожно, Франче’, они старинные», — всегда предупреждал он.

У меня начинает болеть спина, я встаю поискать что-нибудь мягкое, что сойдет за подушку, и подхожу к одному из шкафов, который мы с Аличе разобрали. Рассказываю Франческо подробности нашей задумки, вытаскиваю показать шубы и самые странные вечерние платья и даже надеваю широкополую шляпу и юбку из тюля и кружусь перед ним.

Франческо внезапно встает и подходит ко мне.

— Я хочу выпить за тебя, — перебивает меня он. И чокается своим бокалом с моим — я так и продолжала им размахивать, рассказывая о нашем плане по спасению «Кафе Неаполь».

Взгляд у него очень глубокий. Кто знает, что у него на душе, сколько раз жизнь оставляла на ней свою отметину, ожесточала или смягчала, заставляла страдать, влюбляться, плакать, улыбаться. У меня кружится голова, и не только от шампанского. Делаю еще глоток и