Новый мир - Пак Соён

освобождена от работы на производстве энергии, – говорит Ли Бонхве, закидывая мармелад себе в рот. Потом он в шутку начинает жаловаться, что новичкам вроде него достается больше всего мелкой работы, и уходит.

Я ем суп, постоянно оглядываясь по сторонам в попытках понять, где может быть центральный мотор. В отличие от электростанций во внешнем мире, здесь его не выставляют напоказ, поэтому найти источник питания кажется мне непростой задачей.

Когда я почти доела суп, возвращается Ли Бонхве и говорит, что нужно навестить какого-то больного.

– Приказ бригадира: сходи, покажи, что с тобой все в порядке, и успокой Ханыль.

Делать нечего, я следую за Ли Бонхве на двенадцатый этаж.

У входа в один из жилых отсеков он отодвигает в сторону висящее на веревке белье и пропускает меня внутрь. Там, в голубом спальном мешке, словно в коконе, сидит та самая девочка, которую я видела раньше, и, зажав рот и нос маленькими ручками, кричит в мою сторону:

– А-а, вирус! Вирус, убирайся!

Так это и есть Ханыль.

– Братик-новичок! Прогони ее, скорее!

А голосок у малышки что надо. Сухие ручки отчаянно закрывают нос и рот, ногти черные от грязи. К подбородку она прижимает плюшевого медведя, чья голова кажется больше ее собственной. Шерсть у него давно протерлась, отчего он выглядит старым и одновременно грустным. Откуда здесь вообще такая игрушка?

– Ханыль, все в порядке, – говорит Ли Бонхве мягким, почти ласковым голосом, словно за какие-то три дня они успели стать близкими друзьями, – Совон прошла проверку на вирус, и она в норме.

Ханыль упрямо сводит брови вместе и бормочет:

– Врешь. На ней не было защитного костюма. Все тети и дяди, которые выходили наружу без костюмов, заразились вирусом и умерли.

Она нарочно откашлялась, будто подчеркивая свои слова.

– Я правда болею. Что, если я умру? – Ханыль строит жалобное выражение лица, как у мокрого щенка под дождем, и слегка откидывает волосы со лба – просит потрогать, нет ли жара.

Ли Бонхве чуть поворачивает голову ко мне и шепчет:

– Выбора нет.

Затем он медленно берет мою руку в свою и переплетает наши пальцы.

Ханыль, все еще прикрывая рот, округляет глаза.

– Братик-новичок! Не трогай ее!

Ли Бонхве демонстративно обнимает меня за плечи. Ханыль смотрит на нас в ужасе, но Ли Бонхве лишь спокойно улыбается.

– Она в полном порядке. Значит, и ты тоже.

«Не верю», – читается во взгляде Ханыль, устремленном на Ли Бонхве.

– Кхе-кхе…

Ее слабый кашель становится все тише. В этот момент снизу доносится громкий голос – кто-то зовет новичка. Ли Бонхве оборачивается и подмигивает мне.

– Прости, что не смог толком помочь. Мне пора идти. Помирись с этим маленьким командиром.

Ну вот, и почему я должна еще и этого ребенка успокаивать?

Я устало оборачиваюсь и гляжу на девочку – она слегка приоткрыла молнию спального мешка и сидит, скрестив руки. Старый грустный медведь будто еще чуть-чуть – и задохнется от ее хватки.

– Ты правда не заразилась?

– Говорю же, что нет.

– Тогда почему ты изменилась?

– Что?

– Раньше ты была не такая, как сейчас.

Острый взгляд маленького командира заставляет меня вздрогнуть. Теперь я вспоминаю, как нелепо поздоровалась с ней раньше: «Э-э, привет?»

– О чем ты, малышка? Чем я изменилась?

– Я не малышка, меня зовут Ханыль! Ханыль, как небо, которое все знает! [8]

Ее детская бравада вызывает у меня улыбку. Я вспоминаю двоюродного брата, которому скоро исполнится семь.

Я сажусь на пол напротив нее и тихо спрашиваю:

– Тогда ты знаешь…

– Конечно знаю!

– Так я еще ничего не успела сказать.

Ханыль смотрит на меня с легким раздражением, будто спрашивая: «И что тебе интересно?»

– Мотор генератора, который мы крутим каждый день. Знаешь, где источник питания?

Сколько ей лет? По телосложению можно дать шесть или семь, но говорит и ведет себя она взрослее. Она гордо вскидывает голову:

– Под колодцем. Тетушка Кхаль сказала, что видела его, когда упала туда.

– Тетушка Кхаль?

Эта женщина чистила раздаточный бак, пока я в столовой ела суп. Ли Бонхве сказал, что ее зовут Кхаль из-за умения обращаться с ножом[9], и добавил, что и сам мечтает, чтобы и его называли таким же весомым именем.

Ханыль слегка кивает, поглядывая на меня, и я наконец энергично отвечаю:

– А, точно. Тетушка Кхаль же падала в колодец.

Вспоминаю колодец, который видела, поднимаясь по эскалатору, и уточняю:

– Ты про колодец на первом этаже?

Ханыль смотрит на меня с видом «какая ты непонятливая» и отвечает:

– Да, тот, где сжигают трупы!

Сжигают трупы? Значит, он не для воды?

– И тетушка Кхаль правда рассказала тебе это? Что видела источник питания под колодцем?

– Конечно, лично мне она не говорила. Взрослые думают, что я ничего не понимаю. Поэтому я могу подслушать все что угодно.

Ханыль хитро улыбается.

Верить ей или нет?

– Это точно?

– Я все в своей жизни хорошо помню. От колыбельной, что слышала в животе у мамы, до всего остального.

– Серьезно?

Доверие от этой информации не сильно растет, но какая-то логика в ее словах все же есть. В колодец, где сжигают трупы, никто живой не полезет добровольно, а значит, это идеальное место, чтобы спрятать важный секрет.

– Ага! Я даже помню, как ты семнадцать ночей назад тайком исчезла с Учителем, – вдруг говорит Ханыль, и ее глаза загораются. – Совон, ты часто видела небо снаружи?

– Что?

Она смотрит на меня как на бестолковую и с силой произносит, указывая маленькой рукой на потолок:

– Настоящее небо такого цвета?

На потолке висит круглый кусок ткани, сшитый из рваной голубой тюремной формы, словно лоскутное одеяло. Неужели… она родилась здесь? Дочь осужденной на смерть, всю жизнь прожившая в этом месте?

– Чего так уставилась? – Ханыль настороженно смотрит на меня.

Я быстро меняю выражение лица.

– Настоящее небо куда красивее!

Хотя за пределами Снежного шара все чаще приходится видеть серые тучи, чем голубое небо.

– Когда садится солнце, оно становится розовым, фиолетовым, а иногда даже ярко-красным.

Ханыль слушает меня с таким лицом, будто я ей рассказываю о величайшем приключении или самой красивой любви.

– А облака? Луну видела?

Я стараюсь описать настоящее небо внешнего мира, а не здешнее. Говорю о мрачной красоте грозовых туч и тихом свете луны, пробивающемся сквозь них.

– Я тоже хочу посмотреть. – Глаза Ханыль тяжелеют.

– Спи пока. Завтра еще расскажу про внешний мир.

Я встаю, но случайно задеваю край ее спального мешка. Там что-то мягкое и объемное. Ханыль быстро подтягивает край к себе.

– Уходи скорее. Хочу спать.

– Ладно, сладких снов.