Вечер - Кент Харуф

– Ты об этом пожалеешь, – заявил он.

– Уже жалею. Мне жаль, что я вообще тебя встретила.

Он плюнул в ее лицо за окном, и слюна медленно потекла по стеклу. Он стоял и наблюдал за этим какое-то время, а затем спустился с лестницы. Огляделся, но дома на улице были тихи и темны. Хойт двинулся к центру города, остановился на Олбани-стрит, спрятал рубашки под кустом напротив суда, затем пошел в таверну на пересечении Третьей и Мэйн-стрит. Он все еще был в рабочей одежде: во фланелевой рубашке, джинсовой куртке, заляпанной чили, и джинсах, перепачканных навозом. А войдя, тут же направился к бару.

К полуночи он, пьяный, раскачивался на стуле рядом с местным стариком по имени Билли Коутс, обладателем длинных грязных белых патл, который жил один в крытой рубероидом лачуге у железной дороги. Хойт рассказывал ему свою трагическую историю уже битый час, и наконец Коутс сказал:

– У меня есть диван, ежели хочешь. Ежели тебе некуда идти.

– Мне негде больше жить, – пробормотал Хойт.

– У меня пес, но можешь просто спихнуть его с дивана. Он тебя не потревожит.

Когда таверна закрылась, они отправились на Олбани-стрит, чтобы забрать рубашки Хойта. Те замерзли, и Хойт взял их и понес под мышкой, как доски, перешел вслед за Биллом Коутсом через железнодорожные пути, добрел до его дома и тут же вырубился на диване в гостиной. Старая дворняга недолго поскулила, но потом свернулась клубочком на полу рядом со старой жидкотопливной печкой, и все они – двое мужчин и пес – спали без просыпа до полудня воскресенья.

32

Когда в феврале пришла пора отела, Рэймонд вставал по два-три раза за ночь, проверял коров; а через несколько дней после того, как он переместил их в загоны и под навес рядом с хлевом, обнаружил, что животные стали беспокойными и у них опустились плодные пузыри. Когда теленок появлялся из матки, Рэймонд проверял, что он выходит носом и передними ногами вперед, в противном случае старик использовал цепь для родовспоможения, вытягивал теленка наружу, а после зашивал корову и лечил ее антибиотиками. И вот в течение нескольких недель дни и ночи казались неотличимыми друг от друга, а Рэймонд был изможден, вымотан почти до крайности. На нем еще лежали привычные обязанности: он кормил сеном скот, как обычно, – уже этого с лихвой хватит одному человеку, но он занимался всем сразу один, после того как осенью погиб его брат. Он продолжал несмотря ни на что. Все слилось, как в каком-то тумане. Внезапно он засыпал за кухонным столом – днем или ночью, а порой сразу после пробуждения по утрам, когда садился за скудный одинокий торопливый завтрак. Просыпался час или два спустя – с задеревеневшей шеей, с онемевшими руками, с языком, сухим, как наждачная бумага, оттого что дышал ртом слишком долго, а голова его была откинута на спинку стула, и еда, стоявшая перед ним на столе, давно остыла в тарелке, и черный кофе в чашке не был даже чуть теплым. Тогда он выпрямлялся, вставал, оглядывался, отмечал, есть ли свет за окном, отталкивался от старого соснового стола, снова залезал в парусиновый комбинезон и бахилы, натягивал шерстяную шапку и опять выходил в зимнюю стужу. Шел через подъездную дорожку к загонам и в хлев, начинал все сначала. Эта рутина днем и ночью длилась больше месяца.

Так что только в начале марта он почувствовал себя достаточно отдохнувшим, чтобы позволить себе вечер без работы, в который он вновь выехал в город, в таверну на Мэйн-стрит.

Он вышел на ночной холод, снова в городской одежде и в шляпе от «Бэйли». Побрился, помылся, воспользовался одеколоном, подаренным ему Викторией на Рождество. В этот субботний вечер небо было чистое, безоблачное, звезды светили так ярко, будто до них рукой подать, как до соседнего забора из колючей проволоки, тянувшегося над сточной канавой вдоль узкого черного шоссе, и все вокруг Рэймонда было видно отчетливо и ясно. Он любил этот пейзаж, хотя никогда не стал бы так выражаться. Он бы сказал, что именно так все и должно выглядеть на высоких равнинах в конце зимы ясной морозной ночью.

В Холте он припарковался у тротуара перед офисом газеты «Вестник Холта», закрытого и темного в нерабочие часы, прошел квартал мимо потухших витрин магазинов до угла. В таверне все было по-прежнему. Так же шумно, так же уныло звучала музыка кантри, посетители играли в пул за столами в дальней части зала, телевизор светил над стойкой, в длинном помещении толпился народ, было дымно, как и в декабре, – все так же, разве что чуть оживленнее и радостнее в субботний вечер.

Он встал в дверях и не увидел никого, с кем бы мог сесть, так что прошел к стойке, как и в тот раз, заказал разливного пива, получил его, расплатился, повернулся, чтобы оглядеть зал. Отпил из бокала, вытер рот ладонью. И тут он увидел, что она тоже здесь, сидит одна в полукабинете, смотрит в сторону. Ее короткие темные волосы слегка отросли, но это была Линда Мэй.

Он взял свой бокал с пивом и двинулся мимо столиков к ее полукабинету, остановившись разок, чтобы дать кому-то пройти, и тут она увидела, что он направляется к ней, и замерла, уставившись на него, – ничего не отражалось на ее лице. Он встал возле стола Линды, снял шляпу, держа ее в руке.

– Рэймонд! – удивилась она. – Ты ли это?

Говорила она слишком громко. На ней была красная блузка, расстегнутая у шеи, из выреза выглядывала серебряная цепочка, в ушах висели серебряные серьги кольцами. Глаза блестели, даже слишком.

– Да, мэм, – ответил он. – Похоже, что я.

– Чем занимаешься?

– Ну. Вышел погулять вечерком. Почему бы нет? Как и в прошлый раз.

Она будто бы изучала его.

– И давно ты тут? – спросила она.

– Нет. Недавно.

– Как поживаешь?

– Нормально, полагаю. Даже вполне хорошо. Я был довольно занят.

Он оглядел ее темные волосы и сияющие глаза:

– А сама ты как?

Она начала говорить что-то, но повернулась и уставилась в темноту, затем снова повернулась к нему, взяла бокал и хлебнула из него.

– Мэм, – позвал он ее. – Все хорошо?

– Что?

– Я спросил, все ли хорошо? Ты немного рассеяна.

– Все нормально.

– Как твоя машина?

Она взглянула на него.

– Моя машина?

– Да, мэм. Она ведь тогда не заводилась.

– Ах, это. Нет, все хорошо. Спасибо, что привез мне аккумулятор. Теперь каждый раз заводится.

Она слегка