Бесприютные - Барбара Кингсолвер

– Это всего лишь имя, моро. Та знаменитая «плакса» – не единственная другая Антигона на свете.

– Я думаю, что, возможно, и единственная. – Уилла двинулась дальше. – Ладно. Но Алдус – что за ерунда?

– Слово означает «из старого дома».

Это так удивило Уиллу, что она даже закашлялась.

– Ну не символично ли? – сказала она, когда дыхание восстановилось. – Только я предполагаю, что ты это выдумал.

– Нет! Клянусь. Я посмотрел.

– Ты посмотрел значение имени Алдус? Где? На каком-нибудь сайте «Как назвать своего ребенка»?

– Когда они сообщили нам имя. После УЗИ, когда выяснилось, что это мальчик. Помнишь?

– Я помню, что подумала тогда: впереди еще шесть месяцев, они образумятся.

Некоторое время они молчали, отрезвленные воспоминаниями о том, как живая Хелин и счастливый Зик позвонили им, чтобы поделиться новостью о мальчике. В тот день Уилла и Яно прекратили сопротивление и приняли это как данность. Он был данностью. Их внук. Поговорив по телефону, они вместе поднялись в мансарду – в те времена у них был дом с мансардой наверху и прочным фундаментом внизу, – чтобы посмотреть на красивую старинную кроватку. Они таскали ее за собой при всех переездах, даже после того как их дети выросли из нее. Кроватку смастерил из твердой древесины грецкого ореха кто-то из членов ее семьи в Западной Виргинии, семьи, единственным живым потомком которой осталась теперь Уилла. Вопреки всем практическим соображениям она отказалась выставлять ее на «Ибэй», не желая отдавать в чужие руки. Теперь кроватка отправится в Бостон, обрадовались они. Новому потомку.

– Наш малыш из разрушающегося старого дома, – сказала Уилла. – Браво, Хелин. Как не счесть это предзнаменованием?

– Это имя ее отца. Нам следует уважать ее желание.

– Знаю. Но все же. – Лес начинал редеть, и теперь Уилла слышала ритмичный шум прибоя слева от них. – С Дасти я могу смириться. Это даже мило.

– Дом рухнет, пыль осядет.

– Дай Бог. – Она вспомнила давнее обещание матери, что когда-нибудь Тиг уймется. Уняться, угомониться, умиротвориться. Кому и когда это удавалось?

Дальше тропа раздваивалась: впереди продолжался лес, а справа дощатый настил пролегал через болото; придорожный знак многообещающе гласил: «Зыбкий луг». Без колебаний они выбрали настил. Уилле одновременно и нравилось, и было боязно идти над водой, она чувствовала себя так, будто безнаказанно совершала нечто незаконное, пусть даже вода была черной и застойной. Проложенный над ней настил слегка покачивался у них под ногами. Он привел их к широкому открытому пространству с водной поверхностью, густо заросшей тростником, словно утыканной тонкими палочками, между которыми не было протоков, достаточно широких для лебедей, хотя Уилла и слышала их курлыканье. Вскоре она заметила какие-то похожие на уток существа, почти невидимо шныряющие в зарослях.

Они остановились полюбоваться кустом с гигантскими белыми цветками, росшим прямо из воды. Яно перегнулся через перила, чтобы отломить веточку и преподнести Уилле. Обвисшие цветки выглядели так, словно были сделаны из мокрой туалетной бумаги; таким же было ощущение, когда она коснулась лепестка. Нечто среднее между хрупкий и осклизлый.

– Спасибо. – Она вытерла руку о джинсы.

– Ну вот, – с сожалением произнес Яно, глядя вперед, туда, где в пятидесяти ярдах настил заканчивался.

Они двинулись дальше, не в силах сопротивляться притяжению пропасти.

– Мы как будто идем по доске, – сказала Уилла, с удивлением глядя на паучью сеть желтого ленточного ограждения в конце, которую они раньше не заметили; теперь она была ясно видна.

– В общем-то, нам не обязательно проходить болото насквозь, – проговорил Яно, указывая вперед.

Они дошли до тупика, огороженного таким количеством барьеров и предупредительных знаков, что пробраться через них могло прийти в голову только человеку, для которого это было вопросом жизни и смерти. Ярко-желтые ламинированные знаки объясняли, что ущерб нанесен ураганом «Сэнди» и в настоящий момент администрация парка не располагает средствами для ремонта, так что эта часть заповедника пока закрыта для посетителей. Яно и Уилла смотрели вдаль, за баррикаду, на прерывистую линию того, что осталось от настила, кое-где еще поднимавшегося над водой. Вероятно, он простирался вперед на много миль.

Когда они повернули обратно, Уилла поймала себя на том, что плачет. Яно пошел рядом, обняв ее за плечи и старательно приноравливаясь к ее короткому шагу.

– Эла, матакия, не грусти. Десять минут назад мы вообще понятия не имели о существовании Зыбкого луга, а ты уже жить без него не можешь.

Уилла промолчала. Матакия означало «глазки мои», в цепочке ласкательных обращений это было ступенькой выше, чем моро. Отбросив цветок, она вытерла щеки, потом нос рукавом, несмотря на обилие бумажных носовых платков и салфеток в сумке, висевшей у нее на плече. «Зачем я таскаю весь этот нелепый багаж?» – подумала она. Как будто, если вовремя не сменить подгузник, случится катастрофа.

– А все-таки что значит зыбкий? – спросил Яно. У него была хорошая интуиция: слова отвлекали Уиллу лучше всего.

– Ненадежный. То мы его видим, то нет.

– Ладно, значит, сейчас не видим. – Он погладил ее по щеке.

– Прости. Я знаю, что ты этого не любишь. Но можешь же ты просто позволить мне немного погрустить?

– Ладно. Но о чем?

Она отвернулась и пожала плечами.

– Не знаю. Черт побрал бы ураган «Сэнди», и черт побрал бы недостаток средств у парковой администрации. Мы не можем позволить себе ни прекратить делать те гадости, которые портят климат, ни собирать осколки после того, как натворили бед.

Яно кивнул.

– Это то, что в моей науке называется неразрешимой дилеммой.

– А в моей – траханьем в жопу.

– Ты говоришь от имени журналистов?

– Я говорю от имени безработных.

Она взглянула на Дасти, по-прежнему бодрствовавшего, и подумала: на каком этапе ее бебиситтерской деятельности ей придется перестать употреблять выражения вроде «трахать в жопу»? Когда Зик и Тиг были маленькими, ей удавалось вовремя сдерживаться. Но тогда и нервы у нее были крепче.

– А если Тиг права? – спросила она.

– Это когда же Тиг бывала права? И в чем?

– В том, что мир вышел за пределы необходимого. Что капитализм способен выживать только при условии непрекращающегося производственного роста, но колодец в конце концов иссякает.

– Не бывает все так просто, моро. Прежде всего колодец в том смысле, в каком ты употребила это слово, – лишь метафора.

Уилла не знала, что еще сказать. Ее душа болела о чем-то далеком от Зыбкого луга. О том, что, предпринимая все правильные шаги, ее семья оказалась в неправильном месте, без денег и в нескольких ураганах от бездомности. И о том, что с сумкой для детских принадлежностей от «Гуччи» на плече она формально даже не имеет права жалеть себя. Вероятно, эта