Бесприютные - Барбара Кингсолвер

начинала смуглеть, глаза становились карими, а веки больше не были прозрачными. Теперь он выглядел Тавуларисом. И приобретал предсказуемые привычки, так что к моменту их возвращения к машине он наверняка проснется голодным. Уилла откроет удобную одноразовую упаковку детской смеси, подогреет бутылочку в удобном устройстве, работающем от автомобильной розетки, и в мире Дасти все будет хорошо. С таким недалеким будущим она пока могла справиться.

Они остановились посреди тропы, пораженные зрелищем тысяч птиц над головой. Птичья стая растекалась по небу наподобие утренней зари, потом внезапно сплотилась в компактный овал и снова рассеялась. Вероятно, птиц нервировали грозовые тучи, собиравшиеся на западе. Уилла не могла оторвать глаз от этой пернатой массы – вздымающейся круговерти, которая медленно приобретала форму воронки, чей хвост тянулся к земле все ниже, ниже, пока не коснулся невысокого дерева около самой воды. В считаные секунды дерево, казалось, всосало в себя птичье облако. Птицы исчезли.

– Вот это да! – воскликнула она. – Что это сейчас было?

Они смотрели на дрожавшую листву. На самом деле листьями были птицы.

– Похоже, это ласточки. Они, бывало, залетали в нашу печную трубу, и у мамы случалась истерика. Птица в доме – старинное деревенское проклятие.

– Вот как? Но, если я правильно помню, у нее был попугай.

– Микис. Конечно. Но Микис не был птицей. Если верить маме.

Уилла кивнула.

– Теперь я понимаю, как ей удавалось выдерживать жизнь с твоим отцом.

Они долго стояли, загипнотизированные видом трепещущего дерева. Наверное, это был птичий ритуал: взмыть в едином порыве коллективной воли, чтобы укрепиться в вере, отбросив все сомнения в том, что они благополучно перелетят через океан в Южное полушарие. Как они могут верить в нечто настолько неведомое и сколько лет совершают они эти перелеты, – подумала Уилла, – тысячу, десять тысяч? Пока люди меняют все на поверхности своего мира, эти птицы продолжают верить в карту, которая не меняется никогда.

– Она питала слабость к птицам, – произнесла она, – моя Мэри Трит. Сейчас я читаю одну из ее книг – «Заочная школа натуралиста».

– Коротышка позволил тебе взять домой одну из ее книг?

– Нет, я нашла ее в Интернете. С иллюстрациями. Она так чудесно пишет, Яно, я просто сражена. Мэри Трит общалась с птицами и насекомыми у себя на заднем дворе, вроде диснеевской ученой принцессы, которая разговаривала с разными живыми существами и пускала их в дом.

Яно перекрестился. Уилла улыбнулась.

– Вряд ли Мэри Трит приносила в дом птиц, а вот насекомых – да. Особенно пауков, которые строят башенки. Держала их в больших стеклянных вазах в гостиной.

– Милая, это не поможет нам со вступительным взносом.

– Я знаю. Думаю, Мэри Трит была немного эксцентричной, даже по тогдашним временам, но она кажется такой счастливой. Я имею в виду – в своих сочинениях.

– Это когда было, в восемьсот семидесятых, говоришь?

Уилла кивнула. Гроза, собиравшаяся на горизонте, выглядела весьма зловеще. Пока они стояли, загипнотизированные деревом птиц и ожидая, что произойдет дальше, Уилла почувствовала изменение в плотности воздуха. Она подошла на несколько шагов ближе, потянув за собой Яно. Они разглядели отдельных птиц: те маниакально носились в гуще листвы, словно электроны, прикованные к своим орбитам. Как «Джиффи Поп»[89]. Это было чудо птичьего мира.

– Похоже, ты увлечена своей Мэри.

– А как ее не любить? Счастливая естествоиспытательница в природной утопии постигла и науку, и азарт испытателя, и массу всего, чтобы заполнить жизнь. Если бы я не была увлечена, я бы ей завидовала. Кстати, насколько можно судить, она весьма недурно зарабатывала своими историями о птицах и пауках.

– Они являлись персонажами ее рассказов?

– Нет. Забудь про диснеевскую принцессу. Мэри была настоящей ученой. Она изучала устройство жилищ: птичьи гнезда, паучьи башенки. Как они научились их строить, какие факторы влияли на их способность к выживанию. Эволюция была тогда новой теорией, так что, полагаю, природа перестала быть только кунсткамерой. Она стала механизмом, и всем захотелось узнать, что заставляет его тикать.

– Мэри Трит жила на гонорары от научных публикаций? Это я ей завидую. Нам приходится самим платить журналам за каждую страницу, чтобы быть напечатанными.

– Ты не поверишь, но она писала и для популярных изданий – для «Харпер» и «Атлантик». Можешь представить, что я посылаю в «Атлантик» историю о дроздах, живущих у меня на заднем дворе? В те времена люди были такими… удивительными. Менее суетными, что ли.

– Или они просто больше интересовались дроздами.

– Или они просто больше интересовались дроздами.

– Значит, все это войдет в твою заявку на грант в области сохранения исторического наследия?

Уилла повернулась к мужу.

– Вот за что я тебя обожаю. Мы ведь еще даже понятия не имеем, жила ли Мэри Трит в нашем доме. В понедельник снова пойду в Историческое общество, попробую там что-нибудь найти. А ты тем временем позаботься, чтобы Британский национальный фонд покрыл нам крышу новой жестяной кровлей – и музей будет готов к открытию.

– А за что я тебя обожаю… – начал Яно, но его перебил громкий, как тревожная сирена, рингтон телефона Уиллы. Тысячи птиц взмыли с дерева в небо, словно дым от горящего дома. Дасти проснулся и заревел.

– Господи Иисусе, – запричитала Уилла, обшаривая сумку в поисках телефона. В этой сумке было две дюжины карманов. От оглушительного рингтона буквально рвались барабанные перепонки. Накануне вечером она поставила звук на максимальную мощность, чтобы сигнал вырвал ее из беспробудного сна, в который ее ввергало снотворное, для утреннего кормления ребенка. Вскоре телефон нашелся в кармане с соответствующей «иконкой».

– Какой-то неизвестный номер. Отвечать?

– Нет, – твердо сказал Яно. – Может, просто спам. Кто, кого ты не знаешь, может тебе звонить?

– Никто. – Уилла отклонила звонок, но телефон сразу завибрировал снова – пришло сообщение.

– Это Тиг, – произнесла она, глядя на проступившие на экране буквы. – Наверное, звонит с телефона Хорхе или еще с чьего-нибудь. – Она замолчала и протянула аппарат Яно. Сообщение гласило:

«Мама, возвращайтесь домой. Везем деда в “неотложку”. Надвигается сильный шторм. Объявили “укрытие на месте”».

8. «Укрытие на месте»

Они сели в поезд до Батсто и, сойдя с него, попали в шумный улей: рабочие в комбинезонах возвращались со смены на мельнице, стекольном и литейном заводах. Мэри прокладывала дорогу прямо сквозь толпу мужчин, которые, потирая ладони от холода и выдыхая облачка пара, оборачивались, когда она проходила мимо. Тэтчер чувствовал себя немного предателем, хотя по отношению к какой стороне, определить не мог. Он тянулся за Мэри, словно нитка за иголкой, и видел то же, что видели они: деревянный брус гербарного пресса под мышкой, складки