Все, что останется - Сергей Леонидович Калинин

задело конкретно? Самому слабо подумать о будущем? Как ты себе жизнь дальше представляешь? Или я должна тебе пузико чесать, а ты мне будешь басни рассказывать о том, что у всех такая жизнь? Да мне плевать, какая она у всех! Мне нужно думать о том, что ребенок растет, и, кроме угла за диваном, у нее ничего нет. А если тебе для счастья только диван и нужен, но его можно и в сарай впихнуть. Главное, антенну подключить к телевизору.

— А ты думаешь, что сможешь изменить что-то? Можно подумать сейчас на работе в больнице ты на квартиру насобираешь! Чушь! При этих ценах легче сдохнуть, чем насобирать денег. Жить красиво захотела? А сейчас что? Плохо было? Работа рядом, пешком ходи и машины не надо. Живут люди, и мы могли бы жить спокойно. Всем места хватало, а тут тебе мало стало. Что, захотела стать столбовой дворянкой? Смотри, корыто разбитое ближе и реальнее.

— Я хочу просто жить. — Внезапно Даша почувствовала, что стала совершенно спокойной. — Не вижу ни одной причины, почему я не имею права искать себя. Что тебя бесит в моих попытках выползти из спячки, я, признаться, не понимаю. Хотя, — она вдруг улыбнулась, — понимаю. Ты просто боишься, что у меня все получится, и тогда твоя мужская гордость будет уязвлена. Вот только мне от этого ни холодно, ни жарко. Я не тебе доказываю, а себе. Расслабься. Бить по самолюбию не собираюсь, но и указывать предел моих возможностей я не позволю.

— Да делай ты, что хочешь. Можно подумать, я тут деспот, который совсем тебя затюкал. — Дима отвернулся и уставился в телевизор.

Даша хотела ответить, но заставила себя промолчать. Она абсолютно точно знала, что Дима оставляет последнее слово за собой. Это раздражало, она понимала, что права, но словно была вынуждена признать его убеждения, а это молчаливое согласие порой было даже унизительно. Только вот продолжение разговора неминуемо приводило к тому, чтобы разругаться в пух и прах на глазах дочки, которая лишь тяжело вздыхала и боялась обернуться к ним. Это сдерживало, заставляя подавить эмоции, и стакан воды, выпитый мелкими глотками, пусть не особо помог успокоиться, но дал возможность перевести дух.

Она смотрела в окно, на гаснущие окна в домах и наполнялась жалостью к себе. Душило бессилие от того, что никак не получалось найти что-то, за что можно зацепиться и поверить в себя. Почему-то вечные сомнения, переживания никак не отпускали, а больше всего на свете хотелось, чтобы кто-то сильный и надежный прижал к себе и забрал ее тревоги. Она застыла в темной кухне: вдруг опустившая плечи, прильнувшая к окну, утирая слезы и сдерживая всхлипы. На запотевшем стекле Даша выводила непонятные фигурки, которые вдруг скрывались, покрываясь мелкими капельками ее горячего дыхания. Что это? Усталость, обычная растерянность или неуверенность в себе? Ведь она не хуже всех. Неужели все, что осталось в этой жизни, — это просто существование и жизнь от зарплаты до зарплаты с какими-то мечтами ни о чем? Что ждать от завтрашнего дня? Тихие шаги позади заставили вздрогнуть и испугаться собственной слабости.

— Мам, не плачь. — Лена обняла маму. — Я же с тобой. Подожди. Я вырасту и буду заботиться о тебе. Ты только потерпи немножко. Вот увидишь, я буду учиться и стану самым лучшим врачом.

— Обязательно станешь. — Эти слова, сказанные дочкой в минуту опустошения и усталости, лишь подчеркнули необходимость собраться и позабыть о минутной слабости. — Если очень хотеть, стараться и не сдаваться — все обязательно получится. Хорошие мечты всегда сбываются.

Утром мелькнула мысль, что сна не было ни минуты и отпечаток бессонной ночи, казалось, должен был остаться на лице. Но душ, косметика и природное очарование сделали свое дело. Даша даже усмехнулась: то, на что многие тратят время, у нее получалось быстро, и, спасибо генам, выглядеть хорошо получалось само собой и без особых рецептов.

Администрация города очень хотела отчитаться об ударных темпах улучшения обслуживания населения, и теперь работы не прекращались ни на минуту. Откуда-то появились рабочие, прибывали коробки с оборудованием и мебелью. На утреннем совещании Евгений Степанович, не скрывая удивления, заметил, что на следующей неделе отделение откроет двери первым пациентам. Если с врачами ситуация была понятна, то ни медсестер, ни санитарок не хватало катастрофически, и, как решить эту задачу в оставшиеся четыре дня, было совершенно непонятно.

— Говорить о том, что открытие отделения — это какой-то прорыв в области медицины, у меня не поворачивается язык. — Чаусов задумчиво почесал лоб. — Но к нам зачем-то едут телевидение и сам мэр. Предвыборная ситуация мне-то понятна, а то, что открытие вдруг стало сенсацией городского масштаба, прямо сказать, явилось новостью. Причем главврач уже отрапортовал о полной готовности. Какие предложения по началу работы в условиях комплектации персоналом на семьдесят процентов? — Он обвел взглядом собравшихся врачей.

— Евгений Степанович, да как всегда. Обязательную программу отработаем — это вообще не проблема. — Максим Анатольевич Сычев был одним из самых опытных врачей отделения, и его авторитет не вызывал сомнений ни у кого. — Там дадим кому полторы, кому две ставки. Тоже не раз проходили. Берем на работу всех подряд — это и ежу понятно. А там за год-два балласт отпадет. Я других вариантов не знаю.

— Ну да. — Заведующий тяжело вздохнул. — Я думал, время дадут, сформируем коллектив, подготовим. А нет же, все, как всегда.

— Ага, — Сычев всплеснул руками, — давайте помечтаем. Где вы такое видели? Спасибо, что вообще кровати завезли. Могли бы палату оборудовать, мэра туда провести, в новостях показать, а завтра спросить, где наши выздоравливающие, и потребовать отчет о работе.

Хуже всего неопределенность, которая, кажется, не пройдет никогда. Это те промежутки времени, когда ты словно никто и нигде. Даша носилась по отделению, но не могла отделаться от мысли, что делает что-то не то, и вся ее суета лишь набор бестолковых движений. Не покидало ощущение, что все вокруг уверены в себе и ни на секунду не сомневаются в своих поступках. Ей же приходилось думать еще и о том, что настоящим врачом кардиологом она не стала, и большой вопрос, получится ли все так, как она задумала. На этом фоне сплошных переживаний добавилось и то, что телефона Насти она не взяла. Сейчас было самое время позвонить, поторопить, что-то попытаться сделать. Получилось, что она словно и пыталась помочь, но как-то слишком неуверенно, словно предлагая Насте самой приходить, звонить и просить. Разве так нужно было поступить? Почему она не проявила настойчивость?

— Привет! Что-то совсем ты