Все, что останется - Сергей Леонидович Калинин

— Привет. — Даша хотела пройти мимо, но он стоял на пути шлагбаумом. — Извини, действительно задумалась.

Пришлось остановиться и сделать вид, что рада встрече.

— Как настроение? Деньки горячие у вас. Какие мысли? — Недосказанность и желание говорить намеками сквозили в каждом слове.

Даша все чувствовала, заметила и интонацию, и легкий наклон головы, легкий прищур глаз и тонкие губы, растянутые в улыбке, которую лучше бы не видеть вообще. Настроение, которое отсутствовало с утра, оказалось под угрозой окончательного уничтожения.

— Что делать, приходится искать пути решений даже в этих условиях. Ничего, переживем недельку, а там оно проще будет. — В большей степени хотелось успокоить себя, но получилась, скорее, попытка уйти от ответа.

— А я мог бы помочь тебе. — Григорий попытался, словно случайно, коснуться руки, но Даша сделала маленький шаг назад. — Тебе ведь еще нужно закончить сертификационный цикл. Ты же сама понимаешь, что попала чисто случайно и пока еще ты здесь не врач. То, что все сложилось для тебя удачно, не больше, чем стечение обстоятельств, а многие уже задают вопросы, как ты здесь оказалась. Подумай. Ситуация не самая веселая.

— И сейчас ты предлагаешь мне лечь в твою постель, чтобы получить все блага жизни и покровительство? А потом ты будешь намекать, что мне повезло с тем, что есть ты, и пресмыкаться, пока не надоем? Перспективы, прямо сказать, не радуют. Знаешь, Гриша, — Даша видела, как скривилось лицо коллеги, и вдруг получила от этого зверское удовольствие, — да пошел ты…

— Даша, Даша, — он вдруг расплылся в самой располагающей улыбке и всем видом изобразил радушие и непонимание, — откуда такие мысли? Прости, дорогая, у меня и мыслей не было таких. Я же от души помочь хочу.

— Надо же! А мне уже чудиться начинает. — Все же пришлось наступить на дикое желание выплеснуть все эмоции до конца. — Рада, что встретила понимание и отзывчивость. А то такие времена, все норовят воспользоваться ситуацией. Но ты же не такой? — Даша смотрела в глаза, вложив всю резкость и не допуская ни малейшей двусмысленности. — Но, знаешь, я не иду на поводу шантажа, даже если очень страшно.

Уже в кабинете Даша поймала себя на мысли, что руки дрожат и бешено колотится сердце. Ведь Григорий сказал все верно — вся шаткость нового положения обнажилась с ужасающей простотой. Она была никем, а хуже всего было то, что ожидать помощи и поддержки здесь, на работе, не приходилось. Сил уже не оставалось, и слезы покатились сами по себе, не спрашивая разрешения.

— Даша, у тебя кофе нет? — На пороге возник Сычев. — Ого! Что так? Кто обидел? Признавайся!

— Никто. — Она попыталась быстро вытереть слезы, но было уже поздно.

— Да ладно тебе, давай в двух словах. Все равно выходить на люди прямо сейчас не стоит. Водички выпей, подыши глубоко. Ну и рассказывай. Мне можно. Я — могила. — Максим провел по губам пальцами, показывая, что они на замке.

— Что рассказывать? В тридцать пошла переучиваться. Отделение новое, а без опыта я одна. Все только и говорят, что блатная и чья-то пассия. Не могу. Надо возвращаться в поликлинику. Не думала, что так получится.

— Расслабься! У Чаусова нет блатных. Он старый, авторитетный и плевать ему на указания сверху. Если бы не его имя — давно бы уже задвинули куда-нибудь, да боятся. Это все знают, а шепчутся по привычке. Раз Евгений Степаныч решил тебя взять — значит, ты нужна ему. А про сплетни не думай, они всегда у нас были, есть и будут. Так как? Угощаешь?

— Угощаю. — Даша открыла шкафчик. — Заодно и себе сделаю. Разговор с Максимом успокоил, хотя и не развеял всех сомнений.

Все хорошо — это когда дома понимание, на работе спокойствие и арсенал необходимых знаний, а в душе гармония и уверенность в завтрашнем дне. Из всего перечисленного не было ничего, а потому оставалось лишь улыбнуться и попытаться убедить себя, что «терпение и труд все перетрут». Но больше всего на свете хотелось уткнуться в грудь кого-то самого надежного и любящего, заплакать изо всех сил и услышать, что это и не горе совсем. Вот тогда и не страшны будут препятствия, не остановят трудности, а быть сильной, независимой и гордой будет легко и радостно.

Вечером пришлось идти в автошколу, и домой Даша возвращалась поздно. Она не спеша шла по опустевшей улице, устало помахивая сумкой и перебирая мысли, которые сменялись, как слайды в старом диафильме, но почему-то представляясь в черно-белых тонах. Мечты, желания, стремления — все, в конце концов, упиралось в деньги. Вот-вот наступит август, не за горами сентябрь, и нужно собирать в школу Лену. А она практически самовольно распределила все семейные сбережения, добавив чувство вины за всю сумасбродность идей. Остановиться сейчас — значит навсегда потерять веру в себя и свои силы. Но и как жить дальше, было загадкой. Даша подняла голову, с наивной надеждой найти в расположении звезд ответы. Она и раньше не считала себя необыкновенной, а сейчас ощутила полную беззащитность перед будущим. Но нужно, в первую очередь, подумать о дочке. Невозможно научить верить в мечту, добиваться цели и стремиться, рассказывая выдуманные истории и приводя примеры чужих людей. Так же как невозможно научить не воровать, воруя, научить работать, лежа на диване, и научить не пить, пропивая все деньги. Все, что делает сейчас она, будет лежать в основе характера Леночки и ее восприятия мира. Только поэтому она будет пытаться изменить хоть что-то, чтобы потом ее дочка смогла начать жизнь не с чистого листа.

Ужинать не хотелось, и Даша не спеша пила чай, просматривая газету. В кухню тихонько вошла Лена, закрыв за собой дверь. Всем видом она выражала, что несет страшную тайну. Пришлось насторожиться, ожидать хорошие новости поводов не было никаких.

— Мама, смотри. — Дочка протянула две купюры по сто долларов.

— Откуда? — Даша растерянно смотрела на деньги.

— Помнишь, я рассказывала про мальчика, который мне подарок на день рождения подарил? — Лена говорила почти шепотом. — Так вот, он сегодня опять подошел. Сказал, что это мне к школе, на тетрадки.

— И ты взяла? Лена, это не просто так. Я боюсь. — Даша начинала волноваться, перебирая бог знает какие варианты.

— Мам, оно в конверте было. Я не знала, сколько там. И понимаешь, — дочка как-то замялась, — он сказал, что я могу не бояться ничего и что ему запретили возвращаться, не выполнив поручения. А кто