Всё слишком далеко зашло - Джесс Уолтер

– Эй, Би. – Круглое лицо Дага появилось в проеме палатки. – Поспала немного?

Бетани подняла голову. Она была рада, что он здесь.

– Опять началось, – услышала она свой голос, тихий и хриплый.

– Ох, Би, мне так жаль.

Он забрался в палатку и протянул ей руку, но приближаться не стал. Ей все еще было непривычно видеть Дага таким: некогда худощавый, весивший не больше пятидесяти килограммов, парень со светлыми дредами превратился в лысого мужчину средних лет весом под центнер. Но глаза были все те же – добрые.

– Может, отвезти тебя в больницу?

– Не надо. Я справлюсь. – Она взглянула на часы: – Разве тебе не пора на сцену?

– Скоро, да, – кивнул Даг. – Мы как раз настроили аппаратуру. Хотел убедиться, что с тобой все в порядке, прежде чем мы начнем.

Несмотря на весь ужас – смерть мамы, новую церковь Шейна, проблемы дома, нервозность, панические атаки, бессонницу, ее сомнительные решения и этот безумный музыкальный фестиваль, – Бетани правда была благодарна Дагу за его заботу. И уважение.

Четыре дня назад, так и не сумев заснуть, накачанная кофеином и адреналином, она присела у кровати Лии и разбудила ее. Было полседьмого. Шейн на рассвете уехал в Бастион – готовиться со своими дружками-головорезами к грядущей священной войне, и Бетани прошептала дочери, что тоже уезжает – на несколько дней, в Канаду, послушать, как написанные ею песни исполняет группа отца Лии, и что никому нельзя об этом рассказывать. («Если не спросят напрямую, то ты не врешь, а просто недоговариваешь».) В морозилке был недельный запас обедов, в ящике стола лежали списки для чтения, а на случай, если Шейн вдруг пустится за ней в погоню, в зимнем сапоге Лии она спрятала инструкцию для Анны о том, куда отвезти детей. Затем она поцеловала дочь, велела снова засыпать, оставила Шейну короткую записку («Мне нужно побыть одной. Пожалуйста, не ищи меня»), схватила паспорт и заранее собранную сумку и выскочила за дверь – через дорогу уже ждал Даг в стареньком отцовском «файрберде» семьдесят второго года, который он кое-как, но с любовью отреставрировал. Она запрыгнула в машину, и они сорвались с места, прямиком к канадской границе. Дорога была чудесной – теплый весенний день, окна наполовину опущены, в салон врывается свежий воздух, в магнитофоне старые кассеты Traffic[41] и Violent Femmes[42]. Она почувствовала, как с души спадает камень. Они с Дагом дали друг другу пять, когда пересекли границу, а потом еще раз, когда связь на их телефонах пропала окончательно. На последнем отрезке пути Бетани высунула руку в окно и позволила ветру управлять ею, словно маленьким самолетом, – так же, как делала в детстве.

В ту первую ночь они разбили палатку рядом с другими ранними пташками в лагере для артистов и их команд. Бетани все еще испытывала опьяняющее чувство свободы, будто продолжала мчаться в машине с открытыми окнами, – чистую эйфорию. Впервые за десять лет она покурила травку, из трубки в форме маленького «фольксвагена жука», всего одну затяжку, чтобы вспомнить, как она обжигает горло, и доказать самой себе, что теперь она свободна от пуританских правил Шейна. Она позволила женщине из соседней палатки – мощному вихрю хипповской энергии, представившейся как Мама Килья («Богиня луны, любовь моя», пояснила та), – нарисовать полумесяцы на обеих щеках и наслаждалась компанией чудаков, собравшихся вокруг костра, который для них развел Даг (правда, когда они решили пожарить на огне маршмеллоу, Бетани отказалась предварительно замочить их в растворе марихуаны, как сделало большинство). Вечер был волшебным: гитаристы играли по очереди, звезды горели над ними ярко и упрямо, а прохладный горный ветер загонял всех под одеяла, и Бетани удалось заглушить свое чувство вины, устроившись между Дагом и пышной Мамой Кильей, и они втроем, хихикая, грелись у огня. Той ночью, лежа в одной палатке, она даже позволила Дагу поцеловать ее… И именно тогда у нее случилась первая паническая атака.

Что она вообще тут делает? Она уже давно не та, кем была раньше. И что бы она чувствовала, если бы Лия поступила подобным образом? Она начала плакать, хватая ртом воздух.

Даг сел рядом:

– Все в порядке, Би?

Она заставила его пообещать больше не давать ей наркотики.

– Я же не заставлял тебя, – запротестовал Даг. – Ты сама захотела!

– Да, я понимаю! Просто… я больше так не могу. И это… – она указала на их спальные мешки, – я не уверена, что хочу этого. Я… я не знаю. – Она зарыдала. – Прости, Даг, но… я просто… я…

Она не успела договорить.

Даг положил ладонь ей на лоб.

– Би, тебе не за что извиняться. И я бы никогда не стал на тебя давить. Надеюсь, ты это знаешь.

Она знала. И, немного успокоившись, в конце концов заснула, тихо бормоча под нос, как мантру, то, в чем убеждала себя каждую секунду с тех пор, как покинула дом: С детьми все в порядке. С детьми все в порядке. Даг сдержал слово, с той первой ночи он больше не пытался ее поцеловать.

Даг протянул ей бутылку воды.

– Спасибо, – сказала она. – Иди. Я сейчас подойду.

– Когда будешь готова, иди в ту зону сбоку от сцены. Помнишь, где она?

– Да.

– У тебя есть пропуск за кулисы?

Она подняла свой бейдж, чтобы он видел.

– Отлично. Мы сыграем «Ты мне не верь» прямо перед выходом на бис.

– Это правда не сон?

Он спародировал низкий голос диджея:

– Парни говорят, это хит, Би.

Она рассмеялась.

– Давай, Даг. Я скоро приду.

Он вылез из палатки. Бетани, в лосинах и толстовке, выбралась из спального мешка и выключила небольшой аккумуляторный обогреватель, стоявший под металлическим столиком между их спальниками. От других участников она узнала, что фестиваль «Пайтити» традиционно проводился с конца апреля по начало мая и был приурочен к празднику инков в честь сбора урожая – Аймораю.

Но весной в Канаде было сыро и холодно, и примерно так же было на душе у Бетани в последние пару дней. Порой она не могла понять, от чего дрожит – промозглого воздуха или тревоги и недосыпа. Конечно, отмечать шестисотлетний южноамериканский праздник урожая в канадских лесах было просто смешно. Но полная абсурдность этого заставила ее задуматься о своей собственной жизни: было ли это страннее, чем то, что ее семья оказалась в плену у переработанного, трактованного слишком буквально, двухтысячелетнего ответвления древней ближневосточной религии? До того как Шейн, словно лягушка, обманом сваренная