Всё слишком далеко зашло - Джесс Уолтер

До этого момента Бетани все пыталась подобрать подходящий момент, чтобы завести разговор о настоящей причине своего приезда – о том озарении, которое случилось у нее на сеансе с Пегги, о том, что, возможно, холод между ней и папой возник не четыре года, а почти двадцать лет назад, когда она увидела его у дома с той женщиной. Она хотела спросить его: ты тогда меня узнал? Знаешь ли ты, откуда в нас обоих эта тяга – сбежать, чего бы ни стоило? Это что, у нас в генах? Может, мы бежим друг от друга? И каково это – наконец поддаться этому желанию?

Но теперь она подумала: а в чем вообще смысл всего этого разговора? Этот человек даже не знал, сколько лет ее детям, где они учатся. Он собирался исчезнуть без следа, оставив позади все – включая, по всей видимости, и своих родных. Вот и ответ на все ее вопросы.

Рис Кинник был воплощением эгоизма.

– Ты заметила солнечные батареи, когда подъезжала? – спросил он.

– Нет, – ответила она. – Наверное, не обратила внимания.

Они обернулись, и он указал на ряд тяжелых блестящих панелей, установленных на жестяной крыше старого дома.

– Оказалось, их не так уж сложно закрепить, даже с таким уклоном.

– Правда?

– Ага. Хотя, как ты, наверное, догадалась, с электрикой пришлось помучиться. Тут недалеко, в Форде, живет один мой приятель, Брайан, – он раньше служил в ВВС, занимался электросистемами. Вот он мне и помогает. Получить-то электричество несложно, особенно летом. Вся загвоздка в том, как его аккумулировать.

– Вот как?

– Угу.

Он продолжал в том же духе еще минут пять, рассказывая про лодочные аккумуляторы и инверторы, про то, что главная хитрость не в том, чтобы пытаться добыть как можно больше энергии, а в том, чтобы научиться расходовать ее с умом. Использовать, только когда нужно.

– Холодильник, вот что жрет больше всего, это да.

Пока он говорил, Ашер подошел и взял Бетани за руку:

– Мам. Мы скоро поедем?

– Скоро, – сказала она.

Кинник посмотрел на мальчика, потом на Бетани:

– Простите. Я все о своем да о своем. Отвык разговаривать с людьми. Даже не спросил – как ты? Как работа? Ты все еще в той школе?

– Да, – ответила она. Она преподавала английский и обществознание в небольшой христианской школе в Грантс-Пассе, куда ходили ее дети. – Ну, – добавила она, – сейчас, конечно, очных занятий нет – карантин. Многие родители уже негодуют.

– А, да, – кивнул Кинник. – Все время забываю. Этот… как там эта болезнь называется?

– Коронавирус. Ковид-19.

– Точно, точно. А Шейн? Как он?

Она уловила в голосе отца осторожную попытку сохранить нейтралитет, говоря о ее муже.

– У него все хорошо, – сказала она. – Он курьер, развозит продукты по магазинам и ресторанам. Теперь он, что называется, «незаменимый работник». Передает тебе привет.

Кинник закусил нижнюю губу.

– Кажется, я уже говорил тебе в прошлый раз, но хочу повторить: я сожалею о том, что произошло. Я осознаю, что это проблема, и пытаюсь с ней справиться. Я про мой характер. Мою импульсивность.

Я сожалею о том, что произошло? Он что, на пресс-конференции выступает? Приходит к ней на ужин, называет ее мужа идиотом, бьет его в лицо и навсегда исчезает в тумане – и теперь даже извиниться нормально не может? Мою импульсивность? Что это вообще значит? Она снова представила себе Пегги. И что вы при этом почувствовали? Бетани кипела от злости. Ей невыносимо хотелось убраться отсюда. Сбежать от сбежавшего от нее отца.

– Когда? – Ашер снова оказался рядом.

Бетани опустила глаза на сына:

– Что, зайчик?

– Ну, ты сказала «скоро». Я просто хотел понять, это через десять минут или… двадцать?

– Четырнадцать, – ответила она.

Ашер кивнул и вернулся к игре.

Бетани улыбнулась:

– Ашеру нужно, чтобы все было четко.

– Понимаю. Они оба… по-моему, они замечательные дети. Умные. Просто очаровательные. Они… ну, просто… Я думаю… ты большая моло… ты кажешься отличной мамой, Бетани. То есть не кажешься, а такая и есть, конечно.

– Спасибо, пап.

Даже когда отец с трудом выдавил из себя комплимент, Бетани почувствовала обиду. Она казалась ему отличной мамой? По напрягшемуся лицу Кинника было видно, как тяжело ему подбирать слова, как он старается.

– Ты не думал вернуться? – наконец спросила она.

– Вернуться?

– Ну да. В цивилизацию? – Она улыбнулась. – От нее, правда, не так уж много осталось.

Он провел рукой по волосам.

– Мне кажется, я тут еще не все закончил. Будто я почти… ну, что-то понял… пришел к какому-то… Даже не знаю, как назвать. Выводу? – Он покачал головой: – Нет, не то. Это как у Сартра: «Видимость не скрывает сущности, она ее раскрывает»[35]. У меня ощущение, что я подбираюсь как раз к этой видимости…

Он замолчал. Было ясно, что ему не хочется произносить это вслух, но все же он закончил:

– …к сущности всего.

Бетани опять вспомнила о вопросах, которые хотела задать отцу.

– Если не секрет… что ты пишешь?

Он усмехнулся, свел брови и прищурился:

– Ну, смотри, вся традиция западной мысли и философии буквально пропитана гуманизмом, верно? Пифагор, Аристотель, Марк Аврелий. Даже Упанишады и все им подобное. Алан Уотс, Сунь-цзы, этика, теория искусства, Сьюзен Зонтаг, экономика девятнадцатого века – все исходит из человеческого разума, все крутится вокруг человеческого опыта. А натурализм и экологическая философия, которые не ставят нас – людей – на ступень выше остальной природы и окружающего мира, существуют всего-то лет пятьдесят. Так вот я подумал… а что, если вернуться назад и рассмотреть тысячелетнюю историю философии, но уже с новой позиции, отталкиваясь не от человека, а от экологической этики? Какие идеи по-прежнему будут работать? И можно ли на основе этого создать новую метафизическую карту мира? Такую, чтобы ее можно было начертить, ориентироваться по ней, как по глобусу. А если еще и записать все это, сделать что-то вроде полевого справочника или топографической карты… Такой, знаешь… обновленный «Атлас мудрости».

На мгновение Бетани поймала себя на том, что снова с упоением слушает отца, которого так любила в двенадцать. Отца, чье возвращение с работы было главным событием дня, по чьим строчкам в газете она водила пальцем, пытаясь понять, о чем его статьи – о сносе плотин, популяции волков или ядерных отходах, – статьи, которые на деле оказывались не такими уж увлекательными, как те их сказочные версии, что он рассказывал ей перед сном. Отца, который никогда не разговаривал с ней как с маленькой – как это делали мама и учителя, – а мог заявить дочери, что