Всё слишком далеко зашло - Джесс Уолтер

Пегги сказала, что у девочек в этом возрасте часто портятся отношения с отцами, и спросила, может ли Бетани вспомнить конкретный случай. И тогда у нее вспыхнул в памяти тот день, когда она сделала Коннору Бранду сэндвич, чуть не переспала с ним и едва не попалась на прогуле своему отцу – возможно, изменщику.

– И что вы почувствовали? – спросила Пегги примерно в миллиардный раз за те четырнадцать месяцев, что Бетани была ее пациенткой. – Когда увидели отца с другой женщиной?

– Эм… Тревогу. Растерянность. Злость.

Вдобавок в тот день она мучилась от сильной паранойи – побочного эффекта новой, слишком мощной травки. Вконец же добило Бетани то, что Моника игнорировала ее весь урок английского. Он длился, казалось, часов девять, а потом она со всех ног помчалась домой и обнаружила, что тунец, соленые огурчики, майонез, горчица и хлеб по-прежнему лежат на кухонном столе. В панике она начала наводить порядок, заранее содрогаясь при мысли, что отец вернется с работы и наорет на нее за прогул. Но первой пришла мама – с дежурства в медцентре – и сразу же села за книгу. Воздушная, хрупкая Селия всегда напевала себе под нос во время чтения – и всегда фальшиво, что сводило Бетани с ума. Особенно в тот день, когда в доме все еще витал запах тунца, а от «моржовой» травы Коннора в голове гудело так, будто кто-то на полную громкость врубил там радио.

А потом… с работы вернулся отец. Бетани была готова ко всему. В уме она уже перебрала несколько вариантов оправданий, в итоге остановившись на классике – двойник. В школе есть одна девчонка, которая выглядит точь-в-точь как я. Может, ты ее видел?

Но… ничего. Ни слова. Ни косого взгляда, ни шутливого намека. Просто спросил, сделала ли она домашку, открыл пиво и устроился перед теликом смотреть матч «Маринерс».

– И что вы при этом почувствовали?

Во время онлайн-сессий Пегги всегда делала свой фон в «Зуме» размытым. Как будто она не хотела, чтобы Бетани видела, что у нее на стенах – карикатура из «Нью-Йоркера» про психолога и туповатого пациента или, может, мумифицированные головы бывших клиентов? Это приводило Бетани в легкое замешательство. Ну да ладно, лучше уж интернет-звонок с мутным фоном, чем рыдать и выдувать пузыри соплей в маску.

– Ох, сейчас… – Бетани шумно выдохнула. – Тревогу? Растерянность? Злость?

– Может, он все же вас не заметил, – сказала Пегги.

– Да нет, я почти уверена, что заметил, – ответила она. – Но, может, не узнал. Или решил: «Нет, Бетани сейчас в школе». Хотя за ужином я поймала на себе его взгляд и подумала…

– Подумала?..

– …что, если он ничего не сказал из-за… – в горле встал ком, – из-за той женщины? Ну, может, я сама себе все надумала. И это была просто приятельница, коллега или, может, он брал у нее интервью для статьи. Но то, что он сделал вид, будто ничего не было…

– Могу представить, как это тяжело. Словно вас вынудили хранить тайну вашего отца.

Тяжело ли это было? – задумалась Бетани. Возможно. Честно говоря, она не вспоминала об этом дне уже много лет, но вот почти двадцать лет спустя один только рассказ обо всем чуть не довел ее до слез.

– Наверное… можно сказать, что в тот день я впервые выбрала сторону.

– Выбрала сторону?

Бетани подумала, что ей, вероятно, уже должны делать скидку за все те разы, когда Пегги просто повторяла вслух ее же слова.

– Да. Мои симпатии будто бы сместились. Раньше я была папиной дочкой до мозга костей. В четырнадцать я бы точно сказала, что я вся в него. Что я просто терплю маму – занудную, неловкую, с ее дурацкими правилами. Я только и ждала, когда со своей крутой работы вернется папа – умный, острый на язык, смешной – и наконец начнется веселье. Но после того случая я начала видеть его в другом свете. Он казался мне эгоистичным и отстраненным. Высокомерным даже. Все выходные корпел над своей «книгой». Хотя, конечно, я тоже менялась. Я была так смущена и встревожена тем, как парни смотрели на меня, как со мной обращались. То ты им нравишься, то не нравишься; все они хотят только одного, а когда получают это одно, называют тебя шлюхой. Сейчас я понимаю, что это было похоже на ежедневную борьбу: их взгляды, руки – я все время их отталкиваю, защищаюсь, но при этом ужасно хочу, чтобы они меня любили. Казалось, это какая-то игра, где правила выдали всем, кроме меня. И в тот день, когда я увидела его на крыльце с этой незнакомкой, до меня словно стало доходить: ага… он – один из них?

– И вы никогда не рассказывали об этом матери?

– А что бы я ей сказала? Я прогуливала школу, была под кайфом, собиралась переспать с восемнадцатилетним хоккеистом-неудачником, который приторговывал наркотой. И что я, если так подумать, увидела? Папа на минуту заехал домой с какой-то женщиной. Это могла быть фотограф из газеты. Они постоянно вместе выезжали на задания.

– Но раз вы были совершенно уверены, что отец вас заметил, но все равно ничего не сказал, вы предположили худшее.

– Может, это было нечестно – относиться к маме как к жертве. Я имею в виду, что у них и так уже все шло к разводу. Они развелись через два года, когда я уехала в колледж. По сути, последние пару лет моей старшей школы они уже жили как чужие. Говорят, оставались вместе только ради меня. Причем, похоже, все было взаимно. Мама тогда уже встретила Кортланда. Но к тому моменту я выбрала сторону. Если папа был дома, я шла к себе, надевала наушники и выкручивала громкость на полную. Закатывала глаза, когда он начинал меня отчитывать. Уходила тусоваться, напивалась. Иногда вообще не приходила домой. Он злился, а я только думала: «Ну давай, и что ты мне сделаешь?» Я просто мечтала свалить из этого дома.

Пегги одарила ее самой довольной из своих профессиональных улыбок:

– Помните, с чего мы сегодня начали? Может ли ваше постоянное стремление сбежать из отношений быть связано с вашим отцом?

Бетани слегка наклонила голову. Да, именно с этого они и начали – как, впрочем, начинали почти каждую встречу, – с обсуждения ее постоянного желания, почти панической потребности, сбежать, когда становится трудно. Она резко бросала