Сложные люди. Все время кто-нибудь подросток - Елена Колина

бидончик, кукольный. А когда ступаю на ступеньки, чтобы с Аничкова моста перейти набережную Фонтанки, я не думаю, как однажды Берта пошла за водой одна, вот здесь, на этих ступеньках поскользнулась, упала, лежала, замерзала и уже почти уплывала «отдохну… отдохну чуть-чуть». Я не могу каждый раз об этом думать, это как-то слишком, просто перехожу набережную Фонтанки.

Я никогда не говорю Мурке: «Если бы Берта не очнулась вовремя, не подумала бы «у меня дома ребёнок», то обе девочки умерли бы, Берта на Аничковом мосту, Клара в комнате на Владимирском…» Мурка скажет: «А-а, да?..» Мурке это вежливо безразлично. Мурка уже не видит блокадные лица, всем чувствам есть свой срок. Ей кажется естественным ход событий: они несли бидоны с ледяной водой, а мы несём суши. Я никогда не говорю: «Мурка, если бы не Берта, нас с тобой бы не было». Она скажет: «Если бы нас не было, мы бы не знали, что нас нет, и не расстраивались». Но я вижу девочек, как будто я их единственный хранитель. Жаль, что прямо на моих глазах всё уходит в вечность, и после меня никто, ни один человек в мире не будет видеть девочек на Аничковом мосту.

Когда я была маленькой, я испытывала к Берте лишь одно чувство: жутко стеснялась. Берта – заколотые наверх волосы, лицо чистое, скромно красивое, голос тихий, твёрдый – каждый год приезжала в Ленинград из своего уральского городка, но родственники приезжают-уезжают, и это совсем не моё, и что для меня был каждый год – то я еще маленькая, играю в пупсиков и самый завалящий пупсик занимает в моей жизни больше места, чем взрослые родственники, то я уже подросток и у меня много своих дел.

Берта хотела, чтобы я называла ее по имени – Берта или Беба, а ее мужа – Изя, говорила: «Ты же моя родная девочка, как может быть иначе?». М-м… да?.. По имени?! Но это же немыслимо! У нас так не принято, чтобы по имени… Я вежливо подходила целоваться, но даже формальный обнимательно-поцелуйный контакт для меня мучителен: я была очень стеснительная. Если бы каждый человек обращался к другим, честно называя их теми, кем они для него являются, я обращалась бы так: «Очень уважаемый Исаак Владимирович, неужели вы – такой высокий, красивый, с таким басом, директор большого завода на Урале, орденоносец – обратили на меня, маленького очкарика, своё милостивое внимание?» А к Берте обращалась бы вот так: «Меня смущают ваша задушевность и теплота, вы даёте мне незаслуженную любовь, я вас стесняюсь».

Почему я так робела? Берта и ее муж были большими. Я не имею в виду их размеры и, конечно, не имею в виду заслуги, – он директор большого завода, она заслуженный врач. Этим профессорскую дочку не удивишь. Ребёнок безошибочно чувствует масштаб личности другого человека, и я предпочитала смотреть на них со стороны, как кто-то очень маленький с безопасного расстояния смотрит на кого-то очень большого. Может быть, потому что они жили на Урале, «Наурале» звучало внушительно, а в мой маленький понятный мир прилетали на самолёте. Может быть, это было предчувствие любви, когда человек знает, что его ждёт большое чувство, и, перед тем как упасть в любовь, замирает.

Однажды осенью Берта приехала одна, – чтобы как-то пережить первое время после смерти мужа. Это был глубоко несчастный человек, которого я больше не стеснялась, – как можно стесняться несчастного, горюющего? – человек, к которому я испытывала глубокую жалость, жалость и любовь, любовь и жалость. Если один начинает жить, а другой считает, что его жизнь кончена, у них найдётся что сказать друг другу. Так и вышло, что мы стали очень близки.

Звучит невероятно, но в детстве я ничего не знала: блокада, смерть Сонечки, которая не успела стать мне бабушкой, мамина мачеха… Как бывает в детстве, родители для нас не сами по себе люди, со своим прошлым, историей, а функция, мазки на полотне. Ну, должно быть, у мамы была мама, был папа, их нет рядом, значит, умерли. Не более того, у всех людей есть какие-то отцы, все люди когда-то умерли. Никто никогда не сказал мне «твоя бабушка»… Это не было очевидностью, частью повседневной жизни.

Со мной никогда не говорили о семье, о происхождении, о национальности: сначала считалось, что я еще маленькая, а потом они забыли, что ничего мне не рассказали. Слово «блокада» в доме звучало лишь с экрана телевизора или по радио, применительно к семье – никогда, и что Берта четырёхлетнюю Клару в блокаду спасла – никогда не рассказывали. Блокада была бесконечно от меня далека. Динозавры, Пушкин и блокада были в одно время – до меня.

Если бы хоть раз кто-то произнёс при мне слово «мачеха», уж мой-то любопытный нос навострился бы. Однажды мы с мамой на улице встретили немолодую женщину, красивую, накрашенную, нарядную. Мама, увидев ее, дёрнулась, заметалась, словно пыталась убежать. Красотка перекинулась с мамой парой слов и сказала: «Вот так и расти чужих детей» – мой любопытный нос навострился на эти слова, – ага, вот где собака зарыта, тут, как в книжке, после обязательного описания природы начинается интересное. Но, когда я спросила, кто это, меня оставили на описании природы: у мамы убежал взгляд… она замялась, ответила «так, одна знакомая» и решительно замолчала. А я, любопытная и чуткая к подробностям жизни, почуяла – что-то здесь не так. Но мама решительно молчала, словно в этом было что-то стыдное. Только теперь я понимаю, в чем дело: это был не стыд, а боль. Кто-то рассказывает своим детям, как страдал в детстве, кто-то, напротив, не хочет делиться болью с детьми.

Берта мне всё семейное рассказала, но про то, как было в блокаду, – ни слова. Родители даже не могли вообразить, что я не знаю. Это своего рода аберрация сознания: ребёнок должен априори знать о прошлом, но откуда ему знать, если о прошлом никогда, ничего? В них было так сильно желание создать для своего ребёнка красивую белоснежную картину мира, что в ней не нашлось места смертям, войне, одиночеству, мачехам… Боль не для детских ушей, таких прекрасных ушей, как у ребёнка, родившегося в книжном шкафу. Читали книги тоннами, декламировали стихи километрами, Рембрандт и Тропинин, Бах и Шостакович, Пуанкаре и задача про волка, козу и капусту, всему нашлось место, муравьям и звёздам, о чем только ни говорили, о математике, психологии, социологии… но прошлому не было места. …Когда папа умер, мы с Мурой были еще маленькие. Я ничего не чувствовала в те первые дни после его смерти, а Мура, напротив,