Сложные люди. Все время кто-нибудь подросток - Елена Колина

мне стало очень больно, но я решила – подумаю об этом потом. Потом подкатило к горлу прямо сейчас. Мурка сказала, что она в себе очень не уверена. Не «не уверена» а «очень не уверена». Не уверена, что ее кто-нибудь полюбит по-настоящему, что она заслуживает любви. Господи, ну почему, почему? Я же так старалась! Я не отстранённая мать, я мать-подруга, я всегда твержу Мурке: «Ты невероятно хорошенькая, ты ужасно красивая», чтобы у нее не было комплексов. Иногда я даже уверяю Муру, что она хорошо учится. Мурка подозревает, что я не могу отличить пятёрки от двоек, но это мой способ развивать у Муры веру в себя. Так что я вроде бы не виновата. …Какое счастье, что Берта здесь. Когда Берта здесь, я больше не одна… в экзистенциальном смысле. Раньше я ей всё рассказывала, а теперь мне не обязательно рассказывать, мне важно постоять рядом. Можно рассказать все, что волнует, а можно просто молчать или говорить о ерунде.

Мне вдруг стало очень грустно, и заболела голова. Не могу больше смеяться… пять минут в прихожей и все, домой.

20:30–21:15. Пять минут в прихожей

– Из куртки твоей дочери выпала пустая бутылочка «Кампари», – трагическим голосом сообщила мама. – Она пила.

– Простите подростка Муру в период полового созревания, – быстро проговорила Мурка, не выдала меня, что мы вместе пили.

Почему, когда Мура провинится, она немедленно превращается в «твою дочь»? А если Мура станет горькой пьяницей, мама вообще откажется от внучки? Мурка поклялась, что не имеет ни малейшего представления, откуда у нее в кармане бутылочка, но точно знает: бутылочка откуда-то случайно упала прямо к ней в карман.

– Я подросток, у меня гормоны бушуют… Простите Муру в период полового созревания!

– Ой, ну ладно, гормоны… Ты всем надоела своей болтовней! – сказала мама.

– Ну уж всем, говори за себя, – возразила Мура.

– У вас с Мурой непростительное легкомыслие… у Муры в кармане бутылка, у тебя болит голова… Прими одновременно цитрамон и спазмалгон… цитрамон нужно разжевать, а ты наверняка сразу глотаешь…

Неужели мама совсем не чувствует, как мне плохо? Наверное, меня подменили в роддоме. …Ура, придумала! Мурка станет врачом, стоматологом! Ей нельзя быть там, где есть выбор и ее могут не выбрать. К примеру, актриса – только зазеваешься и придётся отойти в сторону, вокруг другие актрисы. Стоматолог – совсем другое дело: отойдёшь в сторону, а там другие зубы. В медицинский сдают химию, с химией у Муры не так плохо, как с физикой. В химии вообще всё очень просто: надо знать, что кислоты начинаются на Н, а спирты оканчиваются на группу ОН.

– Мам, пока…

– Нет, не пока, не пока! Ты была в Доме книги? Что купила? А мне дашь?

Мама с вожделением стала перебирать новые книги, поочерёдно прижимая к груди каждую.

– Дашь сразу две? Как ты думаешь, может быть, мне сначала читать эту, а потом ту? Или лучше сначала ту, а потом эту?…Послушай, а можешь дать мне сразу три… нет, четыре? – И вдруг, с видом человека, полностью отказавшегося от соблюдения приличий: – А можно я возьму все?

– Она даст, но зачем тебе сразу все? – удивилась Мурка. – Мне вот ни одной не нужно.

– В присутствии человека не говорят «она»… Как зачем мне сразу все? Одну читать, на вторую смотреть, третью гладить…

Генетика – сильная вещь. Я тоже хочу сразу все: одну читать, на вторую смотреть, третью гладить. Может быть, меня и не подменили в роддоме: мы с мамой читаем одни и те же книги. А вот нечитающую Мурку точно подменили. …Хотя, скорей всего, ее тоже не подменили. Мы все считаем, что наша Мура – лучшая Мура в мире, а она не уверена в себе. Неужели это память генов, семейный сценарий, травма поколений?.. Неужели эта неуверенность… от моей мамы-сироты? От той хорошенькой малышки Кларуси, которая здесь, в этой квартире на Владимирском, замерзала, голодала, боялась бомбёжек, и Берта шептала ей: «Ты должна быть сильной, Кларуся». От девочки, которой не давали ни любви, ни заботы, ни целых туфель зимой, ни попробовать суп… Она всего-то хотела попробовать суп, но ей не дали. А она так бесконечно много даёт нам с Муркой – любовь, котлеты, градусник, бесконечную любовь. …А может быть, Берта и не велела Кларусе быть сильной? Она была сильной за них обеих, а Кларусе оставалось быть собой, маленькой, уязвимой, слабой. Мы с Муркой получили это в наследство, но я так хорошо делаю вид, что сильная, что никто не догадывается, а Мурка даже и вида не делает… Но если подумать, обязательно ли быть сильным? Быть слабым тоже ничего, это экзистенциальная защита от краткости, мимолётности бытия.

– Мурка, врачом будешь? Скажи, на что кончаются спирты? А кислоты?

– Ну ты уж совсем… Спирты и кислоты кончаются одинаково, на «ы».

… – Мурочка, скажи как врач, – оживилась мама, – почему у всех разболелась голова? Магнитная буря?

– У вас кариес, кариес заразный, – ответила Мурка, и мы ушли.

По дороге домой, под влиянием лёгкого чувства вины, тяжёлого чувства вины, всех обострившихся чувств, спросила у Мурки, хорошая ли я мать. Боялась ответа, боялась, что кроме того, в чём я виновата, я еще в чём-то виновата.

Мурка сказала «нормальная».

– Подумай еще. За какие твои проблемы я отвечаю? Какие у тебя ко мне претензии? В чём ты меня винишь? – допытывалась я. – Не стесняйся, мать – это идеальный обвиняемый. …Ты бы хотела, чтобы у тебя была не мать-подруга, а какая-то другая? Другой тип матери?.. Один французский психоаналитик считает, что мать-подруга – это плохо, чем меньше дистанция в отношениях с матерью, тем сложнее от нее отделиться. Подростку гораздо проще избавиться от холодной отстранённой матери, чем от той, которая приносит эмоциональное удовлетворение… с которой можно посмеяться… ну, ты понимаешь. Может быть, тебе не подходит мать-подруга?

– Откуда я могу знать? Я не знаю. У меня же нет другой мамы, – удивилась Мурка.

Ура-ура, у нее нет другой мамы!

Я растрогалась и сказала Мурке: молодец, что врёшь, будто у тебя нет ко мне претензий!

Однако у меня самой есть претензия к себе как к матери и человеку: я часто спрашиваю Мурку, как она относится к чему-то важному (раннему сексу, поздним возвращениям домой и прочим спорным вещам). Мурка доверчиво рассказывает, и я тут же раздражённо говорю, что это идиотизм, и что ее двойки совершенно закономерны. Вот так: «Это идиотизм! Теперь я понимаю, что твои двойки совершенно закономерны!» Получается, словно я лукавлю, хитрю, стараюсь выведать у нее что-то, и тут же обвиняю. Это недостойное