Сложные люди. Все время кто-нибудь подросток - Елена Колина

…Мура слышала от взрослых: «Если бы он болел, было бы легче, но когда молодой, совершенно здоровый человек… трагедия для семьи». Дед умер внезапно. Собственно, Муре откуда знать, как легче, как тяжелей и как вообще умирают?

Муру никто не спрашивал, как им себя вести, как горевать, она понимала, что о таком не говорят, но, если бы о таком говорили, она сказала бы: «Клара не плачет, готовит обед, улыбается Муре». Но лучше бы плакала! Муре хотелось сказать: «Да плачь ты, плачь хоть целый день, только не улыбайся так!» А Ляля, которая всегда смеялась, наоборот, всё время плакала: бродила по дому, черная, худая и черная, как метла, и плакала, плакала. Если вдруг Мура попадалась ей на пути, тут же улыбалась – для Муры. Будто Мура дура, не понимает, почему она улыбается: потому что ребёнка надо растить в радости, а не в горе.

В голове у Муры проскальзывала одна стыдная мыслишка: а что, Ляля собирается всегда горевать? Мура может потерпеть какое-то время, но потом пусть ее опять растят в радости! …Ладно, думала Мура, поживём увидим, как всё будет.

И еще одна – очень стыдная мыслишка. Но, если подумать, у людей всё время бывают стыдные мыслишки. Дедовы аспиранты помогали: первый день и первую ночь без Деда сидели на кухне с ужасными лицами. Потом помогали «всё организовать», что именно, Мура не стремилась знать и была рада, что Клара не разрешила ей ехать на кладбище, сказала, что Муре туда нельзя. Дома аспиранты столы носили, Мура помогала стулья расставлять, потом совсем скоро был девятый день, и опять столы расставляли, потом не так скоро сороковой день, потом аспиранты Дедовы бумаги разбирали, потом просто так каждый день заглядывали. А ДядяСашка со дня смерти Деда от них вообще не выходил, во всех комнатах, куда бы Мура ни пошла, ей попадалось ДядиСашкино грустное лицо. ДядяСашка даже и ночевал, «чтобы с Мурой утром поиграть». Мура же ДядюСашку любит, так? Вот и стыдная мыслишка: Мура, хоть в целом и печальна, но остро счастлива – ДядяСашка смотрит на нее как на важную часть трагической картины.

…Мы с Мурой вот чему удивились, – что человек сразу же, как умрёт, становится одиноким. Папа, Дед был «большой человек», «учёный с мировым именем», вот похороны, так много людей, а потом – раз и все ушли, и мы вчетвером на кухне сидим: мама, я, Мура, Берта, будто только мы четверо от него остались.

Берта взяла отпуск и приехала из своего уральского городка на целый месяц, месяц – это не в гости, а жить. Она не говорила «не плачьте», но с ее приездом дом беды превратился в почти просто дом. Клара смотрела на нее, как маленькая, – «скажи, что мне теперь делать?», как будто ей опять четыре года и они вдвоём остались. Единственной взрослой в доме была Берта, она как будто занималась тремя детьми: мамой, мной, Мурой. Опекала, утешала, разговаривала, кормила, лепила пельмени, сидела вечерами с мамой, они были как одно целое, привыкли, наверное, с блокады быть одним целым. Берта называла маму Кларуся. Мама при ней стала больше похожа на себя, иногда плакала, иногда улыбалась. …Вечерами Берта была с мамой, ночами со мной. Мы с Мурой и днём от нее не отходили. Мура то щекой прижмётся, то под бочок сядет. На ее лице было написано: а Мурино место в этом доме где?! Садилась рядом и брала Берту за руку, свободную от меня, так мы и сидели, держась за нее с обеих сторон, как будто блокада и вся надежда на девочку Берту. Мура ее руку не выпускала, – а если той будет нужна рука, чтобы чай пить или нос почесать, – еще чего, пусть другие ее руку отдают! От Берты исходило тепло, как от печки на даче в Комарово, нежаркое, тихое, которое никуда не денется, и Мура тоже хотела у печки погреться!.. Страшно, когда взрослые такие растерянные, беспомощные… все, кроме Берты. Ну хотя бы.

В общем, хоть и печальный это был дом, но все-таки уже не дом беды. В доме беды не лепят пельмени, не разговаривают ночами за столом под абажуром, Мура не валяется рядом на диване, под пледом, чтобы всё слышать, ничего не пропустить. Раньше ей приходилось прилагать некоторые усилия, чтобы подслушать то, что не хотели обсуждать при ней, вплоть до того, что притворяться пледом. А тут не надо было притворяться пледом, всё спокойно обсуждалось при ней. Мура такое узнала!

– Рядом с ним я, как девочка влюблённая, расцветала, никого и ничего не видела… Кроме работы, разумеется.

Это Берта говорила: она так любила своего мужа, что никого и ничего не видела, кроме работы, разумеется, работу она видела. Мура поняла, что здесь непонятного.

– Он был объективно достоин такой любви. Большой, сильный, уверенный в себе, – рядом с таким человеком замираешь от восторга, благодаришь бога, что встретила… Ну и, конечно, ты умеешь любить.

Это Ляля говорила. Мура не поняла: умеет любить? Но она никогда не плачет и не требует себя утешать.

– Но как ты живёшь без него? Тебе очень одиноко? – напряженным голосом спросила Клара.

– Ленинградцы, мужайтесь! – басом сказала Мура.

Что?.. Мура не поняла, чему все засмеялись, – она ведь своими ушами слышала эти слова в спектакле по радио, их произнесли, когда всё было плохо… и сейчас всё было плохо!

– А что я такого сказала? Помните: «Мы – ленинградцы, мы всё выдержим…»? – сказала Мура.

Когда все отсмеялись, Ляля переспросила Берту:

– Быть одной, без него, очень одиноко?

– А я не одна, я с ним, – сказала Берта.

Поскольку это было сказано очень просто, совершенно бытовым голосом, как будто Берта отвечала на вопрос, что на обед или кто дома, Мура поняла: это не фигура речи, не для красоты сказано, это чистая правда. Мура всё окончательно поняла: если человека очень любят, то человек этот не совсем умирает, он где-то в тайном месте живёт и иногда приходит.

Но вот о чем важном Мура размышляла: как теперь будем жить? Берта как-то мельком сказала, что все переживут плохие времена и будут счастливы. Мура решила, что к Берте стоит прислушиваться.

18:00. Консультация в суши-баре

Клиентка – обманутая жена. Измена, муж, любовница, что теперь делать, негодяй, разбил жизнь, отдала лучшие годы (в данном случае лучших лет было три, три лучших года).

Когда ко мне на консультацию приходят обманутые жены, я всегда вспоминаю Берту.

Он был так привлекателен, как редко бывает, к тому же директор завода,