СОЛИС - Паола Мендоса

Вали

— Валентина! — слышу я и поворачиваюсь на голос.

Все внутри начинает дрожать. Зубы стучат; кожа дрожит. Ко мне идёт мама! Это живое тело, всего полтора метра ростом, полно всех наших воспоминаний, с сердцем, мозгом и кровью, которые дали мне жизнь и поддерживали меня в живых каждую секунду из моих 17 лет на Земле.

Ныряю в её объятия и зарываюсь лицом ей в шею. Это так чудесно. Чувствую её пульс под тёплой кожей; я вижу, как её вены перекрещиваются в самом эффектном кружеве жизни. Я так долго бежала, ползла, боролась ради этого мгновения. За это мягкое, священное место между её ухом и подбородком. За этот дом.

— Мама?! — её волосы опалены и слиплись от крови. — У тебя идет кровь? Ты ранена?

Однако мама не может мне ответить, а только рыдает.

Вместо этого она отстраняется от меня ровно настолько, чтобы осмотреть меня. Она проводит рукой по моему лицу, плечам, рукам, глядя на меня так, словно я какое-то экзотическое произведение искусства или, может быть, священная статуэтка. Затем она снова притягивает меня к себе так крепко, что мы обе ахаем, и я чувствую знакомый привкус её губ, когда она целует меня чуть ниже уха. Она целует меня снова и снова. Я была уверена, что никогда больше не почувствую этих поцелуев, — они переносят меня сквозь время и пространство. Этими поцелуями я никогда раньше не дорожила — когда просыпалась или стояла перед её алтарём, когда она отправляла меня в школу или выключала свет перед сном. Теперь я даже не могу позволить себе вспомнить все её поцелуи до этого момента, когда её губы щекочут мне кожу.

— Мама, я не знала, что делать, — плачу я, ещё крепче прижимая её к себе. — Я не хотела оставлять тебя, но ты сама велела бежать! Мы убежали, как ты и сказала. Эрни в безопасности с тётей Луной!

Мама смеётся. И когда она смеётся, я вижу маленький шрам, который зигзагами пересекает её щеку после того несчастного случая на ферме. Мы здесь вместе, живые, и всё это так реально. Мама смотрит на меня остекленевшими глазами, не веря в то, что видит, снова и снова приглаживает мне волосы, приговаривая:

— Спасибо, Господи, что уберёг их. Спасибо! Спасибо!

Лилиана

Вот она передо мной, великолепная и храбрая. Живая и невредимая.

— Спасибо! — повторяю я снова и снова. Хочется повторять это вечно.

— Спасибо! — я касаюсь её лица, чтобы убедиться, что это не сон. Она стала старше, но моя малышка здесь, со мной. Я обнимаю её.

— Спасибо! — я снова смотрю на неё. От её больших карих глаз, кривой улыбки, красивых длинных ресниц у меня перехватывает дыхание.

— Спасибо! Спасибо!

Она бежала сквозь огонь, дым, пули и целую страну, одержимая желанием вернуться в мои объятия. Она тоже обнимает меня.

— Надо выбираться отсюда, мама, — говорит она сквозь слезы. — СОЛИС здесь, но тебе слишком опасно оставаться.

СОЛИС здесь.

Нелини, мы добились своего!

Рания, у нас всё получилось!

Кенна, мы на свободе!

Я заключаю Валентину в объятия и начинаю двигаться вперёд как раз в тот момент, когда земля снова начинает грохотать.

И мы продолжаем бежать — не знаю как, но мы бежим. Не могу позволить им уничтожить мою Валентину, которую научила ходить и с которой научилась быть матерью. Не знаю, выживет ли кто-то из нас, но это меня не останавливает.

Вали

Никто больше не тронет маму. Никогда. Мы выберемся отсюда живыми. Теперь я верю во всё: что способна доставить её в безопасное место; в чудеса и безумную надежду; в невероятное и в то, что прошлое исчезнет.

— Бежим! — кричу я.

Мы с мамой бросаемся вперёд. На бегу за нами подтягиваются другие, и мы подгоняем их. Это наш единственный шанс. Надо добраться до разрушенного участка стены — может, он и невелика, но это наш путь к свободе.

Это ворота к нашей новой жизни.

Когда мы перебираемся через поваленную стену, я вижу, что грузовики из СОЛИС уже объехали её и собирают всех, кого могут. Мимо свистят пули, а офицеры СД продолжают, пошатываясь, выходить из лагеря позади нас, так что нет времени останавливаться или оглядываться назад.

Я несу маму в грузовик. Или это она несёт меня?

Я больше не знаю, кто кого поддерживает, да это и не имеет значения.

Мы вместе — в шоке и неверии, но в то же время совершенно живые.

— Лилиана! Лилиана!

Многие в этом грузовике знают её и, очевидно, любят.

— Это моя дочь! — кричит она. — Это моя Валентина!

Рыдания такие громкие, что почти заглушают хаос снаружи. Но мы видим, что выстрелы и взрывы продолжаются. Надо убираться отсюда, пока не стало слишком поздно.

— Дорога будет долгая, и, возможно, неровная. Держитесь! — говорит водитель.

Когда задняя часть грузовика опускается и двигатель набирает обороты, я слышу свой смех. Стоп! Как я могла расслабиться? Я никогда больше не буду воспринимать это или любой другой момент с мамой как должное. Мы будем держаться вместе так крепко, что наша плоть станет единой.

— Но, дочка, — мурлычет мама, вытирая кровь, которая всё заливает мне лицо, — как ты сюда попала? Как ты узнала?

— Мама, это долго рассказывать.

Прошёл почти год с тех пор, как я видела её в последний раз. Но также прошла тысяча жизней. Скольких забрали при мне? Сколько миль я преодолела? Что более важно: сколько пришлось вынести маме? Хочется задать ей миллион вопросов. Хочется вернуться в то время, когда она гладила меня по волосам и зажигала свечи на алтаре рядом с портретом Девы Марии. Но вернуться назад нельзя. Мы едва понимаем, кто, как и где мы сейчас находимся. Мы все стонем, плачем, смеёмся, слышим звук шрапнели, которая то и дело попадает в наш грузовик, а он мчится вперёд так быстро, что всех внутри заносит и они врезаются друг в друга.

Затем я чувствую, как что-то падает с моего пояса.

Я ахаю, понимая, что это такое.

— Дочка, ты в порядке? — спрашивает мама.

Это чехол с флэшкой.

Моё задание. Наше будущее.

Эта флешка — наше спасение от Других 49 Штатов. Предполагается, что с ней мы сможем вызывать дожди, контролировать погодные условия, положить конец засухе в Калифорнии, снова обрести надежду.

Но какой ценой? Кого заставят платить?

Военнопленные станут рабами, и я больше не могу закрывать глаза, что новые рабы тоже чьи-то