Сибирский приключенческий роман 2 - Галина Алексеевна Беломестнова

Юрка прислал из Львова письмо и свадебную фотографию. Потом писем не приходило несколько лет и вдруг из Америки, из Сакраменто, легендарного города, который мог стать побратимом Магадану, если бы не жадные политики, Юрка написал, что выиграл грин-карту и переехал с женой в Калифорнию, потому что тут живут дальние родственники по отцу. «Нам повезло, — писал он, — Люся дотерпела. Родила на третий день по прилету в Америку. Теперь дочь по закону коренная американка…» Он этой Юркиной радости в тот момент не понял. У самого в семье шла затяжная война в основном из-за денег, тренер в ДЮСШ получал мало даже на полутора ставках.

Отправил Юрке письмо и вырезку из газеты с фотографией о победном бое на турнире Валерия Попенченко. Похвалился на полную катушку. В последнем письме Юрка писал, что готов сделать гостевой вызов, что у них теперь собственный дом… Телефон Шуляков записал на всякий случай, без всякой надежды когда-либо оказаться в Америке.

Юркин большой дом с двумя гаражами находился в сорока километрах от Сакраменто. Небольшой дворик, где поднимались вверх первые саженцы плодовых деревьев, светилась красным грядка с мелкими помидорами черри, как пояснила жена Патрика Люся, кустились огненные перцы невиданных размеров. Сашка с восхищением осматривал, слушал рассказы, особенно интересные о бытовых мелочах, о том же строительстве дома, как они указывали планировку, где будут санузлы и ванные комнаты, какие приборы смонтировать на кухне, какая мебель… Всё сделано фирмой под большую гарантию. «Холодильник неделю назад забарахлил. Приехали, привезли новый, а с этим даже возиться не стали».

— А когда наш тренер Федор Павлович Мигунов умер, то в квартире не нашлось приличного костюма. Пришлось мне самому купить. Пятнадцать лет тренером отработал, чемпионов вырастил, а хоронить не в чем…

— Вот поэтому русских и не пускают в Америку. Насмотритесь, захотите так же хорошо жить, — пошутила с едким сарказмом Люся. — Юрочка в воскресенье ездил на фермерский рынок, тут у нас недалеко. Мясо купил гарное, не хуже, чем на Украине. Я борща наварила. Нечасто готовлю. Дети целый день в школе питаются, Юра на работе, а я больше на перекусах, чтоб не располнеть. Это теперь здесь не модно… Правда, Юрочка? А то клюнешь на модную, худосочную.

— Не беспокойся, Булочка. Я тебя ни на кого не променяю. Ты, главное, сама не забалуй, а то смотрю, какой-то мэн тебя прошлый раз подвозил.

— Так машинка поломатися.

— Ты слыхал, Сашок, какие у баб теперь хитрости — «машинка сломалась». А такси вызвать?

— Так я звичайно, думаю, буде мий Юрочка ривновати али нет.

Они весело и шутливо переругивались, втягивая в разговор Шулякова, который временами мрачнел, вспоминая Магадан, бандитские разборки, в которых ему приходилось участвовать. Он смотрел и думал, как у них всё складно. У Юрки по меркам Америки оклад небольшой в муниципальном гараже, но им выдали кредит под строительство дома, под кредит взяли вторую машину, а всего у них три: две малолитражки и здоровенный дизельный джип «тойота» для дальних поездок на побережье, к друзьям. Люся — простушка с десятью классами образования — нарожала троих детей и управляется без бабушек-дедушек, всё сама. Начинала кассиром в крупном супермаркете, а теперь она — офисный работник с зарплатой в полторы тысячи долларов, чем похваляется, словно медалью за трудовую доблесть.

Шуляков получал у Кнехта, как начальник охраны, в пять раз больше, но и при больших заработках в его семье не стало веселья. Стало хуже. Глядя на Люсю, он вспоминал Верку — грудастую, крепко сбитую деревенскую девушку, она могла бы стать хорошей матерью. Она не намекала на женитьбу, не укоряла, она ушла делать аборт — о чем он знал, сделал вид, что это его не касается, а она больше уже не вернулась.

Встретил через месяц на улице Портовой возле кинотеатра, сделал пару шагов к ней, она развернулась и быстрым шагом пошла прочь, не сказав ни слова, что более всего досаждало.

— А ведь клялась в любви, — зачем-то пересказал ситуацию приятелю после тренировки.

— Тебе повезло!.. А моя как приклеилась. Не буду делать аборт, хоть убивай. Пожалел. Вот теперь мыкаемся по съемным квартирам. А тебе повезло…

Теперь ему так не казалось, он не раз на улицах города пытался окликнуть русоволосую девушку с короткой стрижкой и с идеально круглой головой, похожей на мяч. У нее слегка оттопыривалось левое ухо, из-за чего она старалась встать вполоборота, когда фотографировалась или подставлялась под взгляд мужчины.

— В деревне росла, — рассказала однажды, после вечернего застолья и выпитого вина. — Положат в люльке, а я тут же на левый бок и луплю глазами на разную суету, как мать с кастрюлями шурудит, как отец печку топит. Мамка подбежит, перевернет на правый бок, сунет в руки бутылочку с молоком — и на огород. А я одна. Все лежу и лежу на левом боку или прыгаю вдоль загородки. А ушко заломилось. Так и осталось на всю жизнь.

Он смеялся: «Эх ты, моя лопоухая». Тащил в кровать и не думал о завтра, о детях, его всё устраивало. Ему требовалось побеждать в спарринге, на городских, зональных соревнованиях. Он грезил поездкой в Москву на первенство России.

— Папа приехал. Хочет с тобой познакомиться. Можно?

— Да я завтра в Якутск улетаю на первенство ДСО.

Она не стала настаивать, Вера казалась очень покладистой и веселой девчонкой. Второй такой нет. Это он понял почему-то теперь, в пригороде Сакраменто. У него имелись большие деньги и даже семья, но не та, какую хотелось иметь. И не стало друзей, и Верки, которая хотела родить ему сына, который был бы такой же русоволосый крепыш-боровичок, как сама Верка, о чем он грустил, вглядываясь в непривычный калифорнийский ландшафт с темнеющими на горизонте горными массивами Сьерра-Невады…

С глухого похмелья поехал в воскресенье с Патриками в церковь. Отстоял службу, выслушал проповедь на украинском языке. Когда пошла по кругу женщина с подносом собирать деньги на церковь, он вдруг понял, что сильно торопился и забыл кошель с деньгами. Стоял, обшаривал карманы, а когда стал извиняться, то многие покосились, подумали, что вот же каков москаль виски трескает и на такси ездит, а на церковь доллар пожалел.

— Ты руки-то расцепи, — ткнул в плечо, стоявший рядом мужчина, — в церкви чать находишься.

Шуляков не знал, как нужно креститься, точнее, опасался, что сделает, что-то не так, поэтому стоял, сцепив за спиной ладони, словно в тюрьме.

Все пошли по кругу к батюшке причащаться, а он стоял одиноко в