Сибирский приключенческий роман 2 - Галина Алексеевна Беломестнова

— Ну, ты, Федорыч, вспомнил.

Цукан жал ладони, твердые, как сосновые доски, говорил, не поминайте лихом и прочее, что обычно говорится при таких расставаниях. Многие из рабочих еще не знали, что предстоит переезд на новое месторождение в Амурскую область. Знали об этом пока старожилы — совет артели — и обещали молчать до последнего, чтоб не навлечь бойцов из «Ингушзолота». И все же слушок каким-то неведомым образом просочился, будоража туманными разговорами по вечерам. Но не спрашивали Цукана об этом, подспудно понимая, что это табу.

— Когда самолет, Аркадий? — спросил Арифов, ставший бригадиром на этом участке. — Надеюсь, не на Ан-24…

— Упаси бог. На Ил-62 полечу до Москвы послезавтра… — И не удержался, обнял Володю, этого разухабистого дерзкого старателя, с которым отработал больше десяти лет. — Ты уж не подведи.

Володька подвел его лишь однажды по весне, когда отправился за водкой на бульдозере и провалился под лёд. Его вытащили из реки и стали оттирать спиртом, а он первым делом попросил старателей не говорить об этом председателю артели. Потом натаскал гору валежника для костра и всю неделю в одного перебирал двигатель, топливную аппаратуру, менял сальники, пока не забухтел двигатель. И теперь это давнее воспоминание промелькнуло в глазах и погасло: «Всё будет абгемахт, — подражая ему, сказал Володька. — Как я могу подвести, Аркадий! А помнишь, Иван, как мы золотишко мыли ту пору, когда ты мальцом был?»

Малявин вздрогнул от неожиданного посыла, стараясь вылепить на губах улыбку, ответил: «Командиров нам не надо, бригадиром буду я…»

— Ага, вспомнил мою старую прибаутку, — обрадовался бульдозерист Володька.

Цукан верил этому, бывшему сидельцу лагерной зоны строгого режима, как никому другому, потому что Арифов пустых слов на ветер не бросал и твердо знал, что за фальшивые слова нужно всегда отвечать.

Вечером обсудили с Иваном еще раз план переброски техники в Зейский район, обмусоливая детали, разные подробности обустройства, и к концу разговора Иван не выдержал, пошутил: «Соску и памперсы в поездку я приготовил».

— Ладно, не ершись, сын. Занудой становлюсь, есть такой грех. Но охрану — хоть и дорого — на участках до конца сезона надо оставить.

От взрыва вылетели стекла в столовой и ближайших бараках. Фасад дома, где жил Цукан, разнесло в щепки. Его самого вытащили из завала, как ни странно, живого, с размолоченной левой рукой, которой он держался за входную дверь, серьезно контуженного. Командовал всем бригадир взрывников Трехов, повидавший за долгую жизнь разные увечья, он тут же перетянул жгутом руку выше локтя, вколол промедол. Тампонами остановили кровотечение из носа после контузии. Трехов определил, что взрывное устройство, заложенное под крыльцом, сработало с запозданием и поэтому металлическая дверь, словно щитом, прикрыла Аркадия Федорыча.

Малявин криком кричал в телефонную трубку, пытаясь вызвать санитарный борт, но вскоре понял по невразумительным ответам диспетчера, что ночью оперативно вертолет не поднимут, только утром. Не стал ждать, разложил сиденья в «субару», кинул пару матрасов. Горняки осторожно втащили, лаская Цукана матерками, когда он вскрикивал от боли.

Машину Малявин гнал по колымской трассе с запредельной скоростью, под умоляющий крик Никишова, державшего голову Цукана на коленях: осади, Иван, осади, охренел ты совсем!.. Фары высвечивали обочину, склоны сопок, полноприводный агрегат кренился в поворотах, разбрызгивая щебенку из-под колес, а он летел и летел один в полнейшей темноте, словно космический корабль по небосводу, с нетерпением поджидая, когда замаячат впереди огни Усть-Омчуга.

В районной больнице о взрыве узнали по телефону, приготовили заранее операционную. Сын знаменитого на всю Колыму хирурга Церетели, Шалва Багратович, громогласно командовал, отсекая в коридоре посторонних и в том числе Ивана. Ивану вспомнилась, казалось бы, в такой неподходящий момент, местная байка, как пришел работяга в больницу… Он держит отрезанную на пилораме кисть руки и кричит: «Пустите к Шалаве Багровичу!» Сестра медицинская говорит, что не Шалава, а Шалва Багратович. А он в ответ: «И что? Пусть пришьет, я знаю, Церетели всё может».

Малявин ходил по коридору из конца в конец и верил, что Церетели всё может, что он непременно спасет отца, и за это отдал бы весь прииск с потрохами, ощущая впервые свою неразрывную связь, то большое родственное чувство, о чем вслух не проговаривалось между ними, но без которого жить невозможно, как ему казалось в этот момент.

Аркадий Цукан пришел в себя на четвертые сутки, оглядел стены реанимационной палаты, окно с перекошенной двойной рамой, оштукатуренный потолок в паутине вихлястых трещин, похожих на карту российских дорог. С трудом приподнял правую руку, чтобы дотянуться до стакана с водой и не смог, кривясь от жестокой боли во всем теле. Отчетливо понял, что в этот раз ему до берега не доплыть. Тяготило, как ни странно, больше всего то, что красавица жена достанется кому-то другому, что внуков потешкать не довелось, что сыну не сдюжить в одного — слабоватый характер, женское воспитание, в чем винил себя запоздало. Уходить давно пора с Колымы — это пришло подсознательно, в чем его все разубеждали, а теперь с опозданием поняли. Ингушско-татарские боевики вновь на свободе, как и сам их главарь, мозг и хитрый рулило Амир Озоев, сумевший прикормить людей в милиции и прокуратуре. А вот ФСБ, как оказалось, теперь не всесильно. Озоевские будут и дальше мстить, всячески пакостить, устраивая поджоги и обстрелы старательских участков, стремясь подчинить их своей воле.

На кого же сможет теперь опереться Иван? Он перебирал в памяти лица, слышал выговор хитроватого Журавлева, видел отчаянного бригадира взрывников Динамита, осторожного сварщика Зюзяева, надежного бульдозериста Арифова, разумного Петрушу Никишова, ставшего за эти годы классным специалистом. Даже разбитной выпивоха из Курска Гуськов вместе с товарищами, если поверит в новое золотоносное месторождение, то пойдет до конца, до упора.

Пришла медсестра, вколола лекарство, когда боль отступила, он уложил забинтованную левую культю поудобней на одеяле, стал вспоминать схему проводки в Зейский район бульдозерной техники и экскаваторов по зимнику через Аюнский перевал к верховьям водораздела Гилюя от станции Дипкун. Он заранее определил, что промприборы придется забрасывать вертолетом, а разборно-щитовые дома и стройматериалы можно пробовать поднять по Гилюю на катере от паромной переправы во время весеннего паводка. Вспомнил свой давний сплав по рекам на плоту, сначала по мелкому притоку Дялтула, где делал промеры шестом, помечал сложные перекаты в блокноте, пока не вкатились в