Сибирский приключенческий роман 2 - Галина Алексеевна Беломестнова

Проход к дому загораживал кустарник и разное мелколесье, а сам дом затянуло, словно маскировочной сеткой, укрыло сосновыми ветками разросшихся деревьев, усыпало слоем сосновых иголок, придав экзотический вид. Стало понятно, что базовый лагерь геолога Алонина невозможно обнаружить ни с самолета, ни с Шайтан-горы, поэтому он, простояв здесь больше полвека, врос в этот ландшафт и, возможно поэтому, уцелел до сих пор. Крыша у бани, покрытая по осени дерном, вся расползлась, но каркас уцелел, что воодушевило Володьку: «Мы ее внутри вычистим, крышу брезентом затянем, а сверху пленку натянем, дранкой пришьем и приступайте, господа старатели, к помывке». Он так задорно и весело рассуждал, словно хотел тут же начать обустройство этой баньки… А начинать пришлось с дома, затянутого паутиной так необычно, что Иван не удержался, полез в рюкзак за своей «сейкой», чтобы заснять эту фантастическую картинку — обитель домовенка Лёши. Два дня в упор до изнеможения вычищали дом, вырубали разную поросль и проход к дому и только на третьи сутки приступили к самому главному, что будоражило их обоих, к промывке на ручье Удачливом.

Легкий подбористый проходняк с резиновыми матами, бутара, грохот и только сыпь да сыпь. Насос, подключенный к трактору, качал слабовато, что и неважно, важно количество переработанного грунта, поэтому они поочередно считают ведра. Метод примитивный, но для чистоты эксперимента очень важный. Куб пробуторили, сели передохнуть, а то уже спина каменная, а руки, так кажется, растянулись до земли.

— Это тебе, Володька, не бульдозером толкать пески к промприбору.

Разогрели по банке тушенки. Володька не удержался, покрыл матом тех, кто ее изготовил, напичкав сои и еще какой-то дряни… «Эх, вот раньше по госзакупке привозили тушенку на Север!» Попили чайку и приступили к смыву, что будоражило их обоих.

Когда подняли нижний резиновый коврик, то он сразу же заблестел, засветился золотинками и желтыми зернами. Иван неотрывно смотрел, как Володька в проточной воде гоняет лоток взад и вперед, меняя ритм, словно шаман в танце Утки. Стало понятно, что золото есть, а он все гоняет и гоняет лоток. Приподнялся. «Грамм сорок, не меньше», — прикинул тут же на глазок. После просушки и ручной доводки шлиха взвесили на маленьких электронных весах — тридцать четыре грамма — внушительный результат. Можно расслабиться, поваляться на расстеленном прямо у берега брезенте и бездумно упереться глазами в синее небо с перистыми облаками, предвещающими хорошую погоду на завтра. Месторождение найдено, и это самое главное в данный момент.

Утром Володька настойчиво требует мыть золото дальше, уговаривает, что еще бы недельку… Но Иван непреклонно твердит — нет.

— Я не поеду!

Малявин нажимает на обещание, данное отцу, на товарищей в артели…

— Да пошел ты!..

— Тогда я уеду один.

— А хрен тебе с маслом. — Володька сноровисто метнулся к трелевщику, достал из кабины ружье, кинул на плечо лямку. — Попробуешь заводить, башку снесу. Понял!

— Да понял, я понял, только не зверей.

— Я не зверею. Меня командиры достали. Я тебе говорю, неделю моем, а после обратно.

— Нет, Арифов! Нас люди ждут… День-другой, и начнутся дожди. Сам знаешь, черт тебя задери!

Вдруг замечает перемену в лице бригадира, побелевшие от напряжения скулы, раздутые ноздри, следом хриплая матерщина.

— Ладно, буторь в одного. Я поднимусь к столбам, всё засниму, зарисую в планшет.

Ему становится страшно от этой перемены бригадира и старшего друга, каким считал его до последнего дня. Читал про золотую лихорадку у Джека Лондона, считал это художественным вымыслом, потому что на Колыме золото звали просто «металлом», а на Клондайке грабили и убивали друг друга, если верить писателю. Но это были не наши, какие-то чужие люди. Если Володька подхватил эту странную болезнь золотушников, тогда с ним не справиться, он много сильнее физически, ружьем его не запугать… «Может напоить вечером водкой, а с похмелья какая работа? Сентябрь в самом разгаре, тут каждый день на счету».

Он брел через уступы к седловине, где возвышались столбцы неподвластные дождю и ветру миллионы лет и которые он собирался разрушить, чтобы добыть несколько тонн золотоносной руды. И думал о странной, неподвластной логическому пониманию власти золота над человеком. Работая в газете, пытался исследовать этот вопрос на основе экономического анализа, пытался найти связь с биоэнергетикой, биоценозом, потому что еще тысячи лет назад этот металл стал табуированным, сакральным и эта сакральность дошла до XXI века, отражаясь в сережках и кольцах, которые цепляют люди на свои пальцы, уши, запястья. Вот и Володька вдруг переменился, подержав в горсти кучку золотого шлиха…

Иван сделал предметную зарисовку водораздела с уползающей змеей Дялтулой, обозначил притоки в виде ручьев, с длинными галечными низинами. Отдельно набросал на бумагу гранитные столбы, горный кряж, вздыбившийся здесь неожиданно среди покатых низких сопок Зейского водораздела.

Володьку у дома не застал, он продолжал упорно мыть в одного, что тяжело, неудобно: надо таскать, буторить и одновременно промывать грунт… Ружье обнаружил в палатке под спальником, с двумя заряженными стволами. Патроны выложил, ружье положил на место. Сварил на костре рисовую кашу с тушенкой и подумал, что есть повод звать старателя к ужину, а он возник сам из-за деревьев и молча, что было так непривычно, стал стягивать мокрую от пота спецовку, резиновые сапоги.

— Блин, даже кашу не можешь путёво сварить! — буркнул он и посмотрел с неприязнью. — Вот отец твой настоящий председатель, а ты так, ни два, ни полтора…

Он явно нарывался на спор, ругань, но Малявин ничего не ответил. Поднялся, пошел с ведром за водой, понимая, что спорить бессмысленно, тем более, что по правде-то Арифов прав, отец умел всё. Что делать в такой ситуации он не знал, лишь твердо был уверен — надо немедленно возвращаться в Дипкун, со дня на день пойдут осенние дожди, и тогда можно не выбраться отсюда. Отец заставил освоить бульдозер, заставил неделю поработать на вскрышном полигоне, толкая пески, что поначалу возбуждало, радовало новизной. Самое трудное оказалось умение обращаться с бензиновым пускачом, который то глох, то ревел на пронзительной ноте так, словно хотел взорваться на мелкие части. Но полигон — это одно, а дорога через перевал, совсем другое. Если Арифов — теперь он не называл его Володькой — откажется ехать, то придется оглоушить и связать, а дальше, как масть ляжет…

Утром Малявин проверяет привязку груза на трелевочной платформе. Оглядывается на палатку. Затем раскручивает, заводит пускач, осторожно переводит на разогрев двигателя. Самое трудное — это умелая регулировка бензинового пускача, который то моментально глохнет