За гранью времени: Vita aeterna - Вячеслав Евгеньевич Ременчик

— Дело от этого ничего не потеряет. Но неужели вы покинете родного брата в то время, когда он остро нуждается в вашей помощи?

— Нет, я этого не сделаю ни при каких обстоятельствах, — мгновенно сдался Василий Васильевич. — Надеюсь быть ему хоть чем-то полезным. Но вас-то здесь ничего не держит.

— Ещё как держит, мой дорогой друг! — сценическим баритоном воскликнул Пантелеев. — Неужели вы думаете, что уважающий себя учёный, пусть даже обласканный многолетней славой, трусливо сбежит от источника, безвозмездно дарующего открытие всей его жизни. Именно открытие! Я уже не говорю о врождённом чувстве долга. И знаете, Шаганов, вчера в ресторане я мог не исполнять предписанную мне вашим мудрым братом роль столичного пьяницы и дебошира, ведь эта мысль постоянно вертелась у меня в голове. Но что-то удерживало от желания встать из-за столика и уйти.

— Наверное, те провинциальные красотули, — не преминул съязвить Шаганов.

— Глупая и неуместная в данный момент шутка, — отрезал Эраст Ефимович. — Нечто большее, чем банальная человеческая похоть, пригвоздило меня к стулу, и нечто гораздо большее заставило разбить то невероятно дорогое зеркало. Уже тогда ко мне пришло понимание, что в данном случае я лишён права выбора.

Только Шаганов приоткрыл рот, чтобы произнести следующее резонное возражение, как профессор привычно опередил:

— Вы хотите напомнить о самом случайном в нашей компании человеке — Герасиме Аскольдовиче? В данной ситуации он не волен что-либо предпринимать самостоятельно. Во-первых, сей лаборант привык беспрекословно подчиняться мне — так установлено в моей научной группе, а во-вторых, им движет что-то личное. Нет, это не юношеская амбициозность. Предполагаю, сводящая с ума любовь, в плену которой он находится уже довольно продолжительное время и ради которой ищет возможность для подвига. И вот этот подвиг сам пришёл ему в руки. Разве он отступится?! Никогда! Как видите, мой дорогой друг, Бобруйск каким-то чудесным образом неслучайным стечением обстоятельств лишил нас всех права выбора и подчинил своей воле. Остаётся только смириться перед этими обстоятельствами и безропотно делать своё дело, уповая на провидение.

— Вы так просто говорите о своём безволии, — задумчиво произнёс Василий Васильевич.

— Это нормальное состояние человека. Порой именно благодаря безволию мы крайне осторожно опускаемся на дно пропасти и наблюдаем, как кто-то из упорно покорявших вершину над вашей головой с гортанным криком срывается вниз и бесполезной, бездыханной массой шлёпается где-то поодаль.

Профессор, наконец, притронулся губами к кружке и сделал глубокий глоток давно остывшего чая.

— Одно меня беспокоит в этой истории. И с вами, мой дорогой друг, несмотря на ваши юношеские и достаточно обидные дерзости, я поделюсь своими сомнениями. Кстати, сегодня, когда вы неизвестно где пропадали…

— Да я… — попытался оправдаться Шаганов, но был сразу прерван.

— Впрочем, это не важно. Итак, пока вы невесть где пропадали, — Эраст Ефимович сделал паузу и снова пронзил взглядом «своего дорогого друга» (тот смиренно молчал и делал вид, что весь превратился в слух), — я провёл беседу с вашим братом, что было просто необходимо! И сказал ему, что не стоит переводить эти весьма странные письмена, ибо как только изложенное в древней тетради станет читаться на русском, круг посвящённых в её содержание значительно расширится. И риски его неконтролируемого распространения увеличатся в разы.

Я полагаю, что изучение латинского текста — прерогатива узкого круга специалистов, в данном случае только моя. Тем более этот труд не закончен, он всего лишь является перепиской оригинала, место нахождения которого нам неизвестно. Но профессиональный анализ текста может подарить возможность установить, где хранится подлинник, если он ещё существует.

Ваш брат, с виду человек разумный, почему-то не внял моим доводам. Может, я был недостаточно убедителен? Если это так, то тому виной проклятая мигрень…

— …вызванная тяжёлым похмельем, — успел вставить Василий Васильевич, но профессор сделал вид, что не услышал этой колкости.

— Алексей Васильевич пробовал заверить меня, что гриф секретности, который будет присвоен этому раритету как уникальному вещественному доказательству, пока ещё непонятно что доказывающему, максимально ограничит допуск к нему. Я же настаиваю на том, чтобы допуск к нему был предоставлен только мне, мне, мне. И никому, кроме меня. Это как раз тот случай, когда abducet praedam, qui accurrit prior[29]!

— Профессор, вы можете изъясняться более понятно? — устало произнёс Василий Васильевич. Усилия, самоотверженно затраченные в архиве музея, давали о себе знать. В голове ещё не улеглась полученная из первоисточника важная, как он считал, информация. Он с нетерпением ожидал возвращения со службы брата, чтобы снять со своих плеч непривычный для него груз ответственности, который тяготил и вызывал внутренний дискомфорт. А тут ещё эта незапланированная беседа с Пантелеевым. Зачем он её затеял? Бог с ней, с этой латынью!

А профессор в этом боевом состоянии чувствовал себя вполне комфортно. Он даже отставил в сторону ещё не опорожнённую кружку с чаем и хрустальную вазочку с кусочками рафинада.

— Ах да! Простите, что забываюсь и по привычке изъясняюсь на латыни, как в среде равных мне, в общении с индивидуумом, ограниченным творческими фантазиями, — в его тоне снова возникла так раздражающая Шаганова колючая снисходительность. — Я только что на латинском языке сказал: «Унесёт добычу тот, кто прибежит первым». Надеюсь, это вам разъяснять не понадобится? Но кое-что всё же поясню с учётом того, что я по наивности назначил вас в некотором роде летописцем.

Назначили без моего ведома и моего согласия, даже не посоветовавшись, — крохотная ледышка раздражения всё же выскользнула наружу.

— Вы только посмотрите на него! — Эраст Ефимович пришпорил своего «скакуна». — Волей случая ему посчастливилось оказаться в центре эпохальных событий, а он ещё позволяет себе публичную демонстрацию целомудрия. Знаю я эту писательскую девственность. Вам только заплати — и вы готовы кровавого завоевателя Чингисхана назвать освободителем Руси, благодетелем и просветителем дремучей Европы.

— При чём здесь Чингисхан? — недоумевал Василий Васильевич. Он уже немного изучил приёмы «шоковой терапии», филигранно применяемые профессором в спорах. Но каждый раз всё равно это было неожиданностью.

— А при том, что это вы, писатели, незаслуженно подарили ему, как и Наполеону Бонапарту, бессмертие, при этом возвеличив в глазах мирового читательского сообщества.

— Бред какой-то, — пробурчал про себя Шаганов и уже более высоким тембром выпалил: — Не забывайте, что мы также обессмертили и возвеличили и Александра Невского, и Дмитрия Донского, и Владимира Мономаха, и Михаила Кутузова!

— Вот они-то как раз в вашем содействии и не нуждаются! Но не будем об этом, а то затащите меня в непролазные дебри истории, замечу — самой неточной из наук.

Это был не белый флаг, а очередная снисходительность. Шаганов обречённо вздохнул