За гранью времени: Vita aeterna - Вячеслав Евгеньевич Ременчик

огненно-рыжий, на солнце — ярко-алый, громадные толстые лапы, хвост трубой, будто только что отлучился от своего заботливого хозяина. Шерсть была ухожена и блестела. Но ещё боле поражали его большущие карие глаза — человеческие, настолько печальные, будто вобрали всю вселенскую грусть. И показалась мне эта печаль настолько близкой и понятной, что долго я не мог оторваться от собачьего взгляда.

От предложенной воды пёс отказался, а от сухаря отвернул морду. Когда же я вышел на крыльцо с куском краковской колбасы в руке, его уже и след простыл. Что за странная животина…

Глава 19 Ах, Рита, Рита…

1

Ночью пошёл дождь. Капли весело били чечётку на жестяном подоконнике окна небольшой спаленки, приютившей «научный десант» из столицы. Утопающая в темноте комната постепенно наполнилась мягкой теплотой — и профессор неожиданно захрапел. Эта раскатистая молодецкая вибрация длилась недолго. Внезапно утихнув, она уступила место другому звуку, раздражающему слух. Это был вой собаки, надрывный, басистый, бесконечно печальный…

Василий Васильевич, устав ворочаться на неудобной раскладушке, завистливо посмотрел на Эраста Ефимовича, вольготно раскинувшегося на всю ширину разложенного дивана. Потом взглянул на Герасима, крепко спящего на матрасе, положенном на полу у противоположной стены. Улыбающаяся физиономия юноши свидетельствовала о добром, может, даже счастливом наполнении сна.

Шаганов, стараясь не скрипеть своим ребристым ложем, медленно встал и, не одеваясь, на цыпочках подошёл к окну. Бесшумно распахнув створки, он впустил в комнату свежий воздух, бодрящий и одновременно опьяняющий, и с удовольствием подставил горячее лицо прохладным каплям воды, обильно льющимся с предрассветного неба. Стараясь просквозить взглядом плотную дождливую массу, тщательно осматривал едва освещённую поверхность земли, словно намереваясь что-то отыскать. Наконец, он узрел его… Громадный огненно-рыжий пёс сидел под мягким неоновым светом у одинокого фонаря, на мокрой сверкающей лужами аллее. Он тоскливо выл, задрав лобастую морду к ночному плачущему небосводу, на маняще мерцающие сквозь разрывы в тяжёлых чернильных тучах густые россыпи звёзд.

И что-то в этом протяжном, леденящем душу вое было настолько трагично, что Шаганов невольно погрузился в воспоминания: о маме, рано умершей из-за тяжёлого недуга, о почивших в один день дедушке и бабушке, живших в деревне Дукоре под Минском, о соседской девочке Тане, по неосторожности на велосипеде угодившей под трамвай. Уход в мир иной близких его сердцу людей Василий переживал мучительно больно. Его сердце саднило каждый раз. И сейчас, под этот жуткий аккомпанемент приблудного пса, они, словно сговорившись, возникли пред ним все вместе и молчаливо наблюдали, как слёзы тёплыми, обжигающими кожу и душу ручейками струятся из его глаз.

— Любезнейший Василий Васильевич, коль вы всё равно не спите, — раздался вдруг голос Эраста Ефимовича, — прошу об одной незатруднительной для вас, но весьма желанной для меня услуге.

Не дождавшись ответа (Шаганов в этот момент вытирал ладонью солёные капли на лице), профессор, включив мольбу в голосе, продолжил:

— В моём личном портфеле, беспечно оставленном в прихожей, уж сутки бездействует несессер, в котором имеется початый блок величайшего изобретения человечества — чудодейственного аспирина. Он мне сейчас очень кстати. Да не забудьте плеснуть холодной водицы в кружку максимально большого объёма.

Делая вид, что испытывает неловкость за своё полуживое состояние, старик театрально застонал:

— Не откажите, мой дорогой друг, в просьбе больному беспомощному старцу. Храни вас Господь!

Через пару минут, слегка приподнявшись с царского ложа, профессор жадно, большими глотками, пил холодную воду из литровой эмалированной кружки, делая вид, что обильно запивает таблетку.

Шаганов умышленно проделывал все «реанимационные мероприятия» в гробовом молчании, надеясь, что таким образом усилит муки совести Пантелеева за вчерашний «концерт» в ресторане, но, как всегда, ошибся. Похоже, что совесть Эраста Ефимовича не собиралась просыпаться следом за своим хозяином. Старик был сосредоточен не на нравственной, а исключительно на физической стороне неудобных, но вполне ожидаемых последствий банкета.

— Скажите, профессор, вот вы — взрослый состоявшийся человек, уважаемый в обществе и научном мире, с виду вполне приличный и здравомыслящий. — Старик утвердительно кивнул и сделал глубокий глоток. — К чему вы устроили скандал в уважаемом заведении? Я ещё могу понять обильное возлияние (алкоголизм — не порок, а болезнь), но дебош в вестибюле — это уж слишком.

— Я действовал согласно инструкции, мой дорогой друг! — неожиданно окрепшим голосом ответил Пантелеев и покосился на спящего Герасима. Тот повернулся носом к стене и накрылся с головой плотным клетчатым пледом. — Принесите-ка мне ещё водицы и заодно убедитесь, висит ли мой новый твидовый пиджак на вешалке в прихожей. Это эксклюзивный пошив Thomas Baldwin.

Последние слова звучали не как просьба, а как не терпящее возражений поручение обслуге от лица высокого руководства.

Василий принял из рук профессора быстро опустевшую кружку и внимательно оглядел старика. Ещё недавно умирающий человек оживал на глазах. Профессор легко оторвал спину от дивана, сел, опустив тощие жилистые ноги на ковёр, сладко зевнул и мельком глянул на дождливое оконное стекло.

Удостоверившись, что жизни старого скандалиста ничто не угрожает, во всяком случае, в данный момент, он решился задать вопрос, который мучил ещё вчера:

— Не ради праздного любопытства, Эраст Ефимович, а только потому, что ваш рассказ о своей давней любви в блокадном Ленинграде больно задел мою душу. Уверен, не только мою… Хочу спросить о той девочке с большими карими глазами. Кто она? Не обижусь, если не получу ответа, но всё же хотелось бы…

Эраст Ефимович откинулся на подушку и устремил свой взор в потолок.

2

— Вас тоже впечатлил этот рассветный собачий вой, наполненный вселенским трагизмом? Подумать только, обыкновенная дворняга своим горьким плачем так всколыхнула душу! Сегодня, разбуженный этим жутким воем, я сразу подумал о Рите. Странно, я ведь давно о ней не думал. А тут вдруг с самого утра под это жуткое завывание…

Ах, Рита, Рита… Огромные карие глаза, вечно печальный взгляд с поволокой, чёрные как смоль волосы, стриженные под мальчишку, тонкая фигурка подростка и нежные — Боже, какие они были нежные! — руки. То, что между нами было, я назвал любовью. Не для себя и совсем не для неё, скорее, чтобы окружающим в редкие периоды моих откровений было более понятно отношение к этой девочке. А ведь она до конца своих дней была моей девочкой. И то, что долгие годы происходило между нами, находилось выше любви и было неподвластно никаким законам человеческих отношений. Скорее, это была ничем не объяснимая и совершенно не зависящая от внешних обстоятельств всепоглощающая страсть в