За гранью времени: Vita aeterna - Вячеслав Евгеньевич Ременчик

Шаганов подошёл к ней и вдруг почувствовал, что книга в руке стала изрядно мешать. Она будто норовила выскользнуть и исчезнуть в этой бесформенной, играющей акварелью заката луже.

— Откуда знаешь моё имя? — спросил он строго и для пущей острастки сдвинул к переносице брови.

— Эй, начальник, не грози, не испугаешь. Дай на ладонь твою взгляну, скажу, что было и что будет. А имя твоё весь город знает. Ты тут фигура приметная, недаром из Минска прислан. Даже машину твою служебную знаю, совсем новая машина, хочешь, номер назову?

— Чем чепуху молоть, ты бы лучше сказала, куда запропастился Соломон Маркович, что «Букинистом» заведует.

— А кто его знает, этого Соломона, где он пропадает. Может, запил, может, к старшей дочке в Винницу поехал или в Морзоновке свой геморрой лечит. А может, уже Богу душу отдал. Он мне не докладывает, как тебе твои солдаты.

Подполковник молча развернулся и двинулся к выходу из рынка. По дороге в ресторан он специально решил заскочить в магазин «Букинист», где, согласно уговору, его и Герасима Норда должны были ждать столичный профессор и брат Василий. Соломон Маркович — известный всему городу продавец старых книг — был к тому же экспертом по раритетным изданиям. К нему частенько заглядывали столичные коллекционеры и даже букинисты из далёких краёв. Старый Соломон по каким-то только ему известным признакам мог определить год издания книги, типографию, её напечатавшую, и каким тиражом вышла в свет, при том что на многих древних томах эти выходные данные не значились. А главное, за чем обращались к ценному эксперту книголюбы, — определение стоимости раритета, которую Соломон Маркович озвучивал до копейки, мгновенно высчитывая в голове свой процент от продажи.

По рассказам местных жителей, однажды старый Соломон спас библиотеку имени В. И. Ленина от фальшивки, которую пытались продать заезжие поляки за крупную сумму. «Псалтырь» Скорины, изданный в Праге в 1517 году, оказался прекрасно выполненной в Одессе копией. Откуда-то старый Соломон знал, что впервые в кириллическом книгопечатании Скорина употребил фолиацию — последовательную нумерацию листов — и применил личный издательский знак, объединяющий солнце и полумесяц. А в настойчиво предлагаемом аферистами экземпляре ничего подобного не имелось. Знающие бобруйчане поговаривали, что Соломона за это дело наградили милицейской грамотой и премией в десять рублей.

Но сегодня на двери «Букиниста» висел большой новенький замок. В таком тихом виде магазин гармонично вписывался в безлюдную атмосферу вечернего рынка.

— А ты у Соломона про книжку хотел спросить? — цыганка покосилась на томик в руке подполковника. — Так знаю я её… «Духовные упражнения» называется. И написал её явно цыган. Лойола — цыганское имя.

Не успела старуха закончить фразу, как Шаганов оказался рядом.

— Откуда про книгу знаешь? — взволнованно спросил он и сунул в ладонь цыганке смятую «трёшку», которая сразу исчезла в пышных складках юбок.

— Маланчук её к Соломону приносил. Хотел продать, но по цене они не сговорились. Потом Соломон какому-то сутулому приятелю при мне говорил, что книжка эта стоит дороже, но он подождёт, когда «этому пьянчужке сильно понадобятся лаве, и купит её у него задёшево».

— А Маланчука ты откуда знаешь?

— Смеёшься надо мной, начальник? — цыганка снова блеснула золотом зубов. — Кто ж его не знает: пьяница и бабник, каких свет не видывал. Он с Зинкой Макушиной, той, что Зефиркой дразнят, сошёлся и на Форштадте у неё задарма квартировал, пока втихую не помер. Гадала я им на счастье недавно. Да пришлось наврать, ибо не увидала я там никакого счастья. Не пара они были, совсем не пара…

— Ну вот и вся твоя правда. И мне наврёшь, если доверюсь тебе, гадалка, — улыбнулся Шаганов. Он был доволен, что получил ценную информацию. Источник её, конечно же, не внушал доверия, но всё же это было лучше, чем ничего.

— Тебя не обману, ты не такой, ты светлый, — раздалось за спиной. Но он больше не оборачивался, а лишь ускорил шаг и крепче сжал в руке книгу. Возле машины его ожидал новоиспечённый помощник Гера Норд.

Из дневника поручика Петра Аркадьевича Перова

11 октября 1831 года

Сегодня, хоть и лёг за полночь, пробудился я ранее обычного, ещё затемно, ибо бил меня немилосердно колючий морозный озноб, при этом лицо моё жарко пылало адским пламенем. И так мне было муторно, и мрачное безразличие ко всему окружающему свету одолело меня, что не возжелал я покинуть постель свою. Так и лежал, мучась телом и душой, до рассвета, глядя в потолок в ожидании близкой и неминуемой кончины.

А когда в незапертую дверь ворвался запыхавшийся посыльный от не дождавшегося меня к утренней поверке старшего каторжной команды штабс-капитана Опимаха Ивана Георгиевича, вручил я ему записку со словами: «Умираю. Простите милосердно». Лекаря, как я и ожидал, не прислали. Зато пришла тётя Рая и принесла заказанную мною ранее свежее-сваренную краковскую колбасу. Завидев моё плачевное состояние, эта сердобольная женщина незамедлительно принялась за лечение, да так рьяно и ответственно, что к полудню я уверовал в завтрашний день. Она только раз вышла во двор и вернулась с множеством свёртков и стеклянных пузырьков. И всё их содержимое вливалось, засыпалось и втиралось в меня то поочерёдно, то одновременно. При этом она постоянно приговаривала: «Умирать так рано нельзя. Надо жить долго и счастливо, для чего человек и рождается».

Когда ледяной озноб прошёл и лоб мой перестал полыхать жарким огнём, тётя Рая сварила на печи добытую где-то курицу и напоила меня тёплым, как жизнь, бульоном. В глиняной миске на столе оставила куриное бёдрышко, а курицу завернула в чистую ветошь и забрала с собой. У самого порога я задержал её, сердечную, глупым вопросом: «Тётя Рая, а ты хочешь жить вечно?» Она повернулась ко мне и посмотрела как на блаженного, но ответила без лукавства: «Зачем вечно? Мне и моего срока хватит. Агасфер, или, как его кличут, Вечный жид, по воле Божьей обрёл бессмертие. Но ничего хорошего, кроме вечных страданий, оно не принесло. А я всего лишь хочу жить долго и счастливо, чего и тебе, мой золотой, желаю».

Когда тётя Рая, исправно выполнив свою добрую миссию, удалилась, в окно заглянуло солнце. Я выбрался на крыльцо, дабы погреться. Все старики это совершают для личного удовольствия. В тот миг я чувствовал себя древним старцем, нещадно истерзанным судьбой, сполна вкусившим горечь жизни, каждый рассвет встречающим как Божью милость. И совершенно нежданно прямо на пороге встретился мне большой мохнатый пёс. Он сидел у самой двери, словно поджидая меня: