За гранью времени: Vita aeterna - Вячеслав Евгеньевич Ременчик

основополагающие жизненные каноны. Ах, если бы Фридрих, перешагнув через гордость материалиста, всё же приобрёл «Бытие» в церковной лавке и прочёл бы из главы его семнадцатой: «Авраам был девяноста девяти лет, и Господь явился Аврааму и сказал ему: Я Бог Всемогущий; ходи предо Мною и будь непорочен». Ах, как много этим сказано! Слепец, кто этого не видит. И Фридрих был слеп к Писанию. В моём письме, заметьте, написанном на чистом германском языке с берлинским наречием, я так его и назвал — Blinde. Эх, Фридрих, если бы ты вовремя прозрел, то, возможно, перевернул бы мир своим новым открытием. Увы, ты пошёл иным путём… Поднимем! Поднимем, мой дорогой друг!

На этот раз Шаганов выпил с удовольствием. Он не пожалел о своём любопытстве, более того, мысленно хвалил себя за этот вопрос, который мог показаться заданным не к месту. Но как оказалось, именно здесь, в провинциальном ресторане, после рюмки самой обыкновенной водки профессор Пантелеев стал необычайно словоохотлив, даже перед немногочисленной аудиторией в лице одного писателя средней руки. Аудитории профессору как раз и не хватало. Он стал шарить взглядом по сторонам и снова упёрся орлиным взглядом в столик напротив, за которым изрядно захмелевшие тётки оживлённо общались, стараясь перекричать музыку и друг друга. Одна из них, круглолицая блондинка с полными губами, накрашенными бордовой помадой, томно курила. Не прекращая разговора с подругами, она искромётно стреляла маленькими глазками по залу, то и дело сталкиваясь взглядом с профессором.

— Предлагаю подсесть к этим красотулям, — предложил Пантелеев, в очередной раз приголубив взглядом блондинку.

— Ещё недавно вы высказывали противоположную точку зрения на их неординарную внешность. Прошу вас всё же ответить на мой вопрос, а я обещаю составить вам компанию за соседним столиком.

— При первичной оценке стати этих местных матрон я был абсолютно трезв, мой дорогой друг. Сейчас же, если вы успели заметить, нахожусь несколько в ином состоянии, чему несказанно рад, так как ощущаю, что этот пошлый, дрянной мирок вокруг нас приобретает некие приятные глазу оттенки. Я осознаю, что это обман, иллюзия, но сие мне приятно. Так уж и быть, удовлетворю ваше нескромное любопытство. Итак, на чём я остановился? — спросил старик и подмигнул блондинке.

— На Фридрихе Энгельсе, — уточнил Шаганов и пересел на свободный стул, заслонив собой женскую троицу.

2

— Ах да, Фридрих, сын Фридриха… Ты мечтал перевернуть мир своим материализмом, но, увы, мир решил по-своему. Людям хочется верить в чудо. И для этого есть основания, ведь с жизнью человеческой всё гораздо сложнее, чем ты пытался представить. Ты, величайший ум своей эпохи, даже не предпринял видимых усилий, чтобы представить человеческое нутро не только как набор элементов неорганической химии, но и как организм с эмоциями и разумом. А ведь ещё гениальный Гёте устами Мефистофеля в своём бессмертном «Фаусте» объяснял это весьма доступным для среднего обывателя языком:

…Но, даже генезис узнав

Таинственного мирозданья

И вещества живой состав,

Живой не создадите ткани.

Во всём подслушать жизнь стремясь,

Спешат явленья обездушить,

Забыв, что если в них нарушить

Одушевляющую связь,

То больше нечего и слушать…

Как видите, великий Гёте утверждал, что не только «белковые тела составляют формулу человеческой жизни, но нечто, ещё неведомое науке». Сам он это условно нарёк «одушевляющей связью».

Вот ему-то я верю, при этом знаю о досадной ошибке Энгельса, так как жизнь наша не обязательно белковая, а при условии наличия этой самой «одушевляющей связи» может быть самой разнообразной. Эх, Фридрих, открыл бы ты Библию!

Свою речь Эраст Ефимович продолжил в кругу «красотуль». Те совсем не понимали, о чём так воодушевлённо щебечет этот «солидный джентльмен», и лишь глупо улыбались, своим видом демонстрируя надежду на щедрые дары пожилого «иностранца».

— Есть! Есть в этом мире нематериальные основы бытия человеческого! Однако познать их нам не дано! Пока не дано… Вы скажете мне: «А любовь?» И я с вами соглашусь. Но что такое ваша любовь? Из чего она состоит? Можно ли её пощупать?

Профессор с третьей попытки наколол корнишон с чужой тарелки на свою вилку, но в рот не отправил.

— Ответьте мне, любезная Анастасия, кто вам подарил эту золотую цепочку с пошлым кулоном? — он обратился к грудастой блондинке, блуждающей томным зовущим взглядом по сторонам. — Муж? Любовник? Не стесняйтесь! Материальное воплощение любви — это нормально! «Милый, если ты меня любишь, то купи мне эту шубку», — тьфу, какая гадость! И он покупает ей шубу, сшитую из десятков умерщвлённых норок. Потом приобретает ещё что-то и каждый раз после таких покупок облегчённо выдыхает: «Уф, я доказал свою любовь!»

Корнишон волшебно плюхнулся в рюмку с водкой, а затем разом с хмельным напитком отправился в профессорский рот.

— Да, да! Это горькая правда жизни! И я тоже такой! Трёхкомнатная квартира в центре, дача в сосновом бору, машина «Волга», полные шкафы импортных шмоток и магнитола «Грюндик». Тьфу, какая пошлость! Это не любовь! Это вообще неизвестно что! Любовь не живёт в роскоши! Она, в своём истинном воплощении, рождается и живёт в нищете. Да, да, красотули мои, в нищете! Адам и Ева познали любовь, не имея ничего, даже фиговых листочков, которые ниже пупков им рисуют высоконравственные живописцы. Пупки у первых людей на планете. Ха-ха-ха! Как это смешно!

А вы хоть знаете, что такое настоящая любовь! Нет, нет! И тысячу раз нет! Сие вам познать не дано! И я не знаю, хоть любил! Любил в нищете. Любил чистой, ещё не запятнанной пошлостью и цинизмом душой. О мой Бог! Как же я любил эту девочку с громадными карими глазами и тонким нежным лицом! Как я её любил! Ленинград, блокада, заиндевевшие трупы на снегу, живые греются у костров, разведённых в железных бочках из-под армейского мазута, по белому чистому снегу стелется чёрный дым! И мы бредём с ней обнявшись, ничего вокруг себя не замечая. Идём и идём, глядя лишь в одну чернеющую точку вдали у скованной льдом Ладоги, и верим, что если каким-то чудом доберёмся до неё, до этой крохотной точки на заснеженном горизонте, то обязательно выживем. Она уже не может плакать от леденящей кровь морозной боли, лишь вытирает бабушкиным пуховым платком несуществующие слёзы. Её тоненькие ножки в громадных валенках, снятых с мёртвой бабули, подгибаются в изнеможении. Но я рядом, я её надёжная опора! Я не брошу её, даже если вдруг умру…