За гранью времени: Vita aeterna - Вячеслав Евгеньевич Ременчик

— Не верю я, что эти святые обрели вечность. В Христа верю, а в них — нисколечко. Брешут нам, брешут!

Он взъерошил себе голову и неожиданно спросил:

— А ты, Игнася, желал бы жить вечно? Нет, не так, как эти святые. А ходить по земле вечно, непрестанно солнышку радоваться и ветру степному, любить без конца, добрые дела творить сколь душе угодно? Желал бы? А?

Левон в ожидании ответа вопросительно уткнулся в лицо Игната, а тот замер в замешательстве, потом откашлялся в кулак и неуверенно ответил:

— Жить вечно? Наскучит, небось…

— Жить наскучит? — Левон рассмеялся, да так громко, что своды звучным эхом размножили его смех.

— Ну и дурак же ты, Игнашка! Житие земное — всегда желанное. Хоть оно и не шибко сладостное, не может наскучить!

Левон живо подскочил со своего места и, простирая руки вверх, снова заливисто рассмеялся.

Игнат с трудом понимал, чего от него добивается друг, но переспрашивать не рискнул. Вместо этого, ступив ногой на чугунный люк квадратной формы с литыми узорами по краям и массивной ручкой в виде выгнувшей спину рыбины, спросил о другом:

— А это что за крышка? В подпол ход, что ли?

— Так это, Игнася, тот самый вход в подземелье, о котором я тебе давеча рассказывал. Но из храма только отец Антоний туда доступ имеет. Даже жирный Серафим с его позволения со своей книгой бухгалтерской лазит под землю через подвальную кочегарню.

— Ты, когда под речкой меня колотил, обещал поведать, что за тайна там хранится, к которой доступ имеешь.

— Тихо ты, межеумок! — Левон больно ущипнул его за бок. — Здесь даже стены слышат.

Игнат застонал от нежданной боли, а Левон хлопнул товарища по плечу и примирительно промолвил:

— Не дуйся, рохля, поведаю тебе тайну, но ровно столько, сколько твоя дурья башка вместит.

Они загасили огонь в канделябрах, сменили огарки на новые свечи и вышли на крыльцо. Над ними простиралось ночное звёздное небо. Игнат навесил на дубовую дверь большой тяжеленный замок и два раза звучно клацнул в скважине ключом. Повернувшись к двери спиной, друзья с низким поклоном перекрестились и одновременно сошли с крыльца.

— Ох и попадёт нам завтра за свечи. До конца жизни не расплатимся! — Игнат произнёс это, глядя на расположенные в нишах башен деревянные скульптуры четырёх святых — Игнатия, Станислава Костки, обоих Францисков — Боргиша и Ксаверия. Он словно пересчитывал их: все ли на месте?

— Не трясись, убогий, — весело отозвался Левон. — В варильне нынче рябой Мирон обитает, а он мне должок за хуторской сыр ещё с прошлого года не отдал. Так что свечей у нас за прощённый долг будет столько, сколько пожелаем.

2

Левон затащил его в укромное место за конюшней, где в кучах сушился конский навоз, резко толкнул в грудь сильными руками, да так, что Игнат больно ушибся спиной о твёрдую как камень бревенчатую стену.

— Я вот что хотел у тебя спросить. Чего рожу скривил? Не дрейфь, бить не буду.

Чувствовалось, что Левон желает поведать что-то особенно важное, но почему-то не решается. Глаза его воровски бегали, а руки теребили магерку[31].

— Что же это я хотел, Игнаська, у тебя спросить? Вот головушка моя садовая…

Наконец, он остановил свой взгляд на лице Игната, и руки перестали комкать головной убор.

— Ах, вот что… — притворно вспомнил Левон. — Ты Прасковью свою шибко любишь?

— Ну люблю, — этот нежданный вопрос смутил Игната, и он сразу ощутил, как жарким огнём загорелись уши. Стараясь унять нахлынувшее волнение, спросил у Левона: — Чего это ты вдруг?

— Ну люблю, — пискляво передразнил его тот, — уж больно некрасивая она у тебя: лопоухая да конопатая…

Игнат неожиданно для самого себя справился с волнением и без промедления ответил:

— Батя говорит, что красавица принадлежит всем, а та, что скромна лицом, только твоя.

Он дерзко, уже не боясь тумаков, вонзился взглядом в глаза друга и сказал самое важное, то, что давно уже для себя решил:

— Для меня главное, чтобы верна мне была…

И сразу перед взором Игната волшебно возникла его Прасковьюшка — круглолицая, румяная, с золотой россыпью на бархатных щёчках и очами цвета вешней воды.

— Ну и дурак!

Светлое видение растворилось в сумерках, рядом снова возник Левон.

— А я себе красавицу найду. Да такую, чтобы вся округа завидовала! Да чтоб мне взор и душу пестовала. А ежели куда на сторону зыркнет, так я ей, чтобы место своё знала, так рёбра пересчитаю — вмиг дурь из башки вылетит!

Левон пошарил вокруг осторожным взглядом и, понизив голос до сиплого шёпота, процедил сквозь широкую щербину в зубах:

— Да не об этом я хотел с тобой, друже, посудачить. Про баб — это я так, для затравки… Ну их всех…

Он вновь пронзил взглядом сумерки:

— Обещание своё возжелал я исполнить. Чую, времечко настало… Следит за мной кое-кто, ещё кто-то, кроме тебя, дурака… Ох как следит…

— Кто следит?

— Этого не надобно тебе знать.

Левон неожиданно цепко схватил Игната обеими руками за грудки и, дыша в лицо ядрёным чесночным духом, зашипел:

— Побожись, Игнася, что никто от тебя об этом не узнает, даже под жестокой пыткой! Даже ежели калёным железом! Божись! Осенись крестом, чтобы я поверил! Крестись ещё два раза! Нет, ещё пять! Да не зыркай на меня! Крестись, дуралей, и землю целуй! Чего вылупился?! Целуй, кому говорю!

Игнат исправно крестился, как приказал Левон, и даже целовал землю, выбрав место, где погуще трава.

— Чего бы тебе ещё такого выдумать, чтобы поверить? Поклянись святым Игнатием!

— Клянусь вечным и милосердным покровителем нашим святым Игнатием! — старательно произнёс Игнат, на всякий случай ещё перекрестился, потом упал на четвереньки и уже заученным движением стал страстно целовать траву.

— Ладно, будет тебе, — довольно произнёс Левон, — а то все одуванчики засопливишь, — и для острастки сунул ему под нос сухонький, с виду совсем неопасный кулачок: — Смотри мне, крестьянский сын! Ежели проболтаешься — не жить боле на сём свете ни тебе, ни мне.

Игнат не смел промолвить даже слова, опасаясь, что товарищ его вдруг передумает и он так и не узнает, что за страшную тайну тот скрывает.

А Левон и сам волновался не менее товарища. В волнении этом говорил жарко, путанно и не всегда понятно.

— Значится, так, помнишь, как весной наведывался к нам этот, как его, ректор из Вильни? Как же его кличут? Ах да, Мартин Почобут[32]! Важный такой дядька, статный…

Игнат очень