За гранью времени: Vita aeterna - Вячеслав Евгеньевич Ременчик

жития человеческого, та, что Господом нашим таилась за семью печатями от чад его, жаждущих жить и мучиться без конца. Не счастье ли это, о котором каждый грезит?! Счастье, конечно же! То счастье, что выбор наш лишает терзаний духа и тела нашего, но подвергает искушению, не заботясь о бренности, пребывать в нескончаемом наслаждении бытием своим без срока, отмеренного каждому по делам, и помыслам его, и вере его во Спасение.

И мне бы радоваться и ликовать как кормящемуся разом со всеми из дланей Божьих, но, слава Господу, не помутился разум мой, и имею я прежнее понимание, что поставлены мы над братьями младшими и паствой нашей, дабы блюли доверенные нам заповеди Божьи и мыслили, как Он нам велит, и жили столько, сколько Всевышним отмерено, не желая иного, и молились во спасение души своей грешной. И чтобы выбор пути земного каждым был связан с терзаниями и муками. И это то право, что даровано нам Отцом, и Сыном, и Святым Духом.

И посему, не умаляя важности, а возможно, и величия труда сего, откроюсь я тебе, брат мой, что изложенное в нём повергает меня в животный, леденящий душу ужас. Ибо молюсь я денно и нощно пред Спасителем нашим, радея за благополучие паствы нашей, и верую в то, что Господь слышит меня и благословляет на дела благие. Но глух станет Он к мольбам нашим, как только потянутся руки страждущих к сей книге. И рук этих будет не счесть! И станут они жестокими друг к другу, борясь за владение трудом сим манящим. И прольются реки крови человеческой в этой борьбе. И повергнется белый свет в безумие всеобщее. И в безумии этом без конца низводить будут друг друга сыны и дочери Божьи, стирать с лица земли жилища врагов своих! И иссохнут воды земные! И пламя пожрёт леса! И небо проглотит тьма беспросветная! И наступит на Земле ад кромешный, о котором мы сейчас не можем даже помыслить и который во снах своих самых кошмарных нам не увидеть! Так что, брат мой, за счастьем этим, с виду светлым и радужным, великое зло таится, — Почобут хлопнул ладонью по столу так, что посуда зазвенела. — И дан этот труд в руки наши самим лукавым во искушение. И ждут силы тёмные, когда покоримся мы соблазну этому и, повинуясь воле его, откроем врата ада ему и воинству его несметному.

Антоний слушал ректора, раскрыв рот, о вине позабыв, лишь скатёрку на столе теребил, будто сдёрнуть на пол собирался. А тот уж и не таился, как вначале, говорил зычно, раскатисто. Я даже бояться перестал, что сердце моё услышат, но от стены не отрывался. Видно, глотка у него пересохла, и сделал он глубокий глоток из своего кубка, а потом снова обернулся. Зыркнул зло очами и голову на грудь опустил. Я, как и прежде, стоял у стены во тьме и не шелохался. Затем ректор продолжил:

— Посему, Антоний, уразумел я, что за словами создателя труда сего таилось. И повторяю я слова эти, на смертном одре сказанные: «Предать огню!» Я по чину не генерал и не начальствующий над тобой, приказать тебе никак не могу. Остерегаясь, что весть о сём труде просочится в свет, сделал я краткий доклад Тайному совету[36]. На удивление не придали они сему событию должного значения. Согласились с моими доводами и тут же забыли. А посему у тебя, Антоний, имеется право выбора. Только молю тебя как сотоварища и собрата по вере и общему богоугодному делу: соверши верный выбор. Ибо может случиться страшное и уже непоправимое…

Левон завершил свой рассказ. Утомлённый, присел на траву и прислонился к бревенчатой стене конюшни. Словно чуя его промокшую потом спину, в стойле заржал молодой жеребчик. Игнат, ошарашенный услышанным, безвольно опустился рядом.

— Так что же это за книга такая? — наконец, решился он на вопрос, но на друга даже не смотрел, боясь снова нарваться на вспышку гнева и последующие жёсткие, болючие тумаки.

Но Левон был уже не в состоянии злиться. Он мягко обнял товарища, словно демонстрируя возникшую между ними новую неразрывную связь перед страшной тайной, и спокойно произнёс:

— Не надобно, Игнашка, тебе этого знать. Живи, как будто ничего я тебе не говорил. Я же, коль уже к этой тайне невольно притронулся, доведу дело своё до конца. Антоний ведь не послушался ректора, не спалил книгу, а схоронил в тайник за сокровищницей! Боюсь, что спохватится старик вскоре и всё ж предаст её огню. Потому тороплюсь я и на ворованных чернилах заношу по ночам сей труд в тетрадку. Даже не ведаю, насколько хватит меня, пока не свалюсь без сна.

Он вдруг больно сдавил плечо Игната, второй рукой цепко захватил его рубаху на груди и часто задышал в лицо уже знакомым чесночным духом:

— Об одном прошу тебя как товарища моего верного: не серчай, ежели когда обидел тебя. Я ведь не со зла, а лишь для того, чтобы ты, сопля зелёная, крепче был! Так вот, друже, коль со мной что случится — например, исчезну я, иль скажут, что сбёг я, иль медведь в лесу меня задрал, иль ещё что, — не верь брехне этой. Исчезать я не собираюсь и в лес давно не хожу. Но всё равно не ищи меня. Только тетрадку мою сбереги. В ней истина великая на все времена останется, коль книгу спалят. Тайник, где тетрадь хороню, я тебе покажу! Только смотри мне! — и его маленький кулачок в который раз уткнулся в нос Игната.

Игнат совсем не обиделся. Уже вовсе не боясь грозного товарища, спросил:

— Рябой Мирон говорил, что ректор из Вильни приезжал не просто так, а с ревизией, по поручению Тайного совета. И Антоний показывал ему какой-то «фонд ордена»…

Он не успел договорить. Левон змеёй зашипел ему на ухо:

— Любопытной Варваре на базаре ноздри порвали! А тебе и ухи твои висячие оторвут, и язык длиннющий обрежут, как только прознают, что тайной ты сей владеешь!

Хватка на плече Игната ослабла, и ладошка Левона переместилась ему на затылок. Парень сразу почувствовал, какая она мозолистая и горячая, но от этого на душе вдруг сделалось уютно и спокойно.

— Ладно, — смягчился Левон, — похоже, что вместе мы с тобой, дураха, помирать будем, и век наш ох какой недолгий. Слушай теперь, да не шибко запоминай. Значится, так, после трапезы и разговора того зашли они в потайную комнату в подполье. Я, хоть и опасался шибко, тенью