За гранью времени: Vita aeterna - Вячеслав Евгеньевич Ременчик

хорошо помнил тот визит. К нему готовились несколько месяцев: приводили в порядок территорию, помещения школы, монастыря и костёла. В театре ставили спектакль об изгнании Адама и Евы из рая. В школе воспитанники денно и нощно повторяли «Правила скромности» и «Духовные упражнения»[33].

Игнат молча кивнул, и Левон продолжил:

— Помнишь, как отбирали воспитанников прислуживать за обедней?

И это Игнат хорошо помнил. Его настоятель не отобрал, сказав, что «уж больно у него рожа холопская, да к тому же неприлично конопатая».

И снова кивнул.

— Язык, что ли, проглотил? — недовольно бросил Левон. — Хоть бы хрюкнул в ответ. Так вот, подавал я на той обедне воду для омовения перстов и вино в кубки наливал. Перед тем три дня под началом придурка этого лупоглазого, — Игнат сообразил, что речь идёт о старшем монахе Серафиме, — на воде через оплеухи сей премудрости учился. Вина они пили шибко много и с водой его не мешали, в особенности Антоний. Так что тягал я из подвала кувшин за кувшином. Сам тоже на кухне малёхо отхлёбывал, когда Серафим не видел. А так как пойло то кислющее надо было им раз за разом в кубки плескать, то был я среди них почти неотлучно.

И вот когда четвёртый кувшин опустел, завёл Почобут разговор, по моему разумению, весьма странный. В зале темно уж было, свечи на столе шибко чадили, да им уж всё равно было. А я за спинами их в самой темени стоял, так что обо мне быстро позабыли.

Вот и говорит Почобут Антонию:

— Прочёл я ту книгу, что давеча передал ты мне, и крайне озабочен. Не ведаю, кем сей труд сотворён. Ежели он из присягнувших нашему ордену, то желал бы я с ним встретиться тайно.

— Наш он, звался Вольвромеем Янушкевичем, — перебил его Антоний, — учёный, из схоластиков, давеча принял четвёртый обет и метил в профессы[34]. Грех есть за ним — любил чахоточную простолюдинку, что вечно харкала кровью, даже на исповеди. Пережил её на десяток лет и вконец обезумел к своей кончине. Был отпущен ему грех прелюбодеяния. И, пока сей муж ещё был в уме, высоким решением допустили его к преподаванию естественных наук. Однако Господь нежданно-негаданно призвал сего безумца. Книгу нашли при нём в тот час, когда Вольвромей ещё дышал. Странные слова он произнёс, когда узрел её в моих руках. И не поверил я услышанному, так как счёл это блаженным бредом уходящего в райские кущи.

— Что же странного ты услыхал из уст его?

Антоний молчал.

— Говори же! — приказал Почобут, и тот повиновался.

— Уже испуская дух, произнёс он неожиданное: «Предать огню!» Так что Серафим доставил вам сей труд вопреки воле его усопшего создателя.

— Сам Серафим читал его?

— Я ему сие строжайше запретил. К тому же в латыни он не силён. Да и книга, как вы помните, прибыла к вам в ректорат упакованной в восковую бумагу, опечатанной сургучом и с моей личной печатью.

— Так и было, — подтвердил ректор, — но всё же спроси у него строго, как ты умеешь. Если нарушил твой запрет, знаешь, что делать…

Передавая во всех подробностях этот разговор, Левон тяжко дышал и непрерывно бегал глазами по сторонам, словно чувствовал какую-то бродившую рядом опасность:

— Как только Почобут произнёс это, так сразу и обернулся. Мне же стало шибко жутко, дышать перестал и в стену вжался так, аж хребет к кишкам прилип. Слава Богу, не увидал он меня — дюже пьян был — и продолжил беседу:

— Вот что я тебе скажу, брат Антоний. Труд сей содержит много ереси всякой, что повергает при чтении в уныние и подвигает к возмущению. Но если вчитаться в него глубоко и разумом попытаться познать, то открывает он ту истину, что никому из живущих доселе не открывалась. Никогда мы уже не узнаем, сам ли Вольвромей до этого дошёл или водила его пером воля Господа. Ясно одно: сие есть открытие, низвергающее все существовавшие когда-либо каноны в вере и науке. Нет, он не оскорбил Святое Писание! Но наполнил его новым смыслом, разумно и понятно обосновав научно. Он родил новый закон физического бытия, отрицающий смерть как бренный конец чада Божьего, Всевышним названного человеком. Ты только послушай, что написал, крамольник: «Если воскрешение Бога нашего Иисуса Христа не истолковывать как чудо, ниспосланное свыше Создателем, а принять как явление под стать законам физического бытия, ещё нам не ведомым, но определённо существующим вне нашего понимания, то приведёт сие к великому открытию, о котором паства Божья даже помышлять не смеет. Ведь говорит нам Писание: «Бог не сотворил смерти и не радуется погибели живущих, ибо Он создал всё для бытия, и всё в мире спасительно, и нет пагубного яда, нет и царства ада на земле. Праведность бессмертна»[35]. Нам твердят, что не может быть бессмертия физического! Об этом ведает каждый, потому как не видит пути к нему! Так вот же он, этот путь! Он открыт мною! Благодарю тебя, Господи, за прозрение, дарованное мне, твоему ничтожному и покорному рабу!» Прочёл я это и углубился в труд сей, и потерял покой надолго, а возможно, навсегда. И в молитвах моих прошу Спасителя о прощении, потому как сотворил я великий грех, но о совершённом не жалею. Так как не по твоей воле, Антоний, а по воле Господа нашего послано мне сие испытание. И душа моя, закалившись в бдениях разума моего, во что бы то ни стало выдюжит сие искушение адских сил. Да, да, брат мой, усмотрев тень удивления на твоём челе, повторюсь более твёрдо, дабы не было у тебя сомнений, — адских сил!

Помню, что Антоний тогда вскочил со своего кресла, будто пчелой ужаленный, — Левон снова с опаской осмотрелся по сторонам, — но ректор зыркнул на него люто, аж у меня мороз по коже побежал, и настоятель наш телом обмяк и безвольно на место своё за столом опустился. Я уж хотел было покинуть их, дабы не слышать ничего боле, но ноги будто к полу приросли, и не смог я и шагу сделать. А сердце моё, Игнася, стучало так громко, что, думал, услышат они, и конец мне придёт. А Почобут из кубка своего смачно отхлебнул и уже не так яро продолжил свою речь:

— И вроде бы благо есть в труде сём великое, для всех и для каждого. И вроде бы в радости и довольстве надо бы благо сие встречать, мол, ликуйте, рабы Божьи! Открылась вам истина