За гранью времени: Vita aeterna - Вячеслав Евгеньевич Ременчик

Они послужат наживкой для той рыбёшки, что гадит в нашем чистом водоёме. И портит всем жизнь. Где-то рядом кружит она и поглядывает на нас из глубины, как рыбак тебе говорю. Для поимки у нас всё имеется: дневник декабриста, расшифрованный текст из «Духовных упражнений» и добытая моим братом схема подземных коммуникаций крепости. На этот счёт есть у меня кое-какие вопросы к одному весьма странному персонажу по фамилии Урбонас. А ты, Егор, забаррикадируйся в моём кабинете и сиди взаперти, пока не найдёшь маршрут к тайной комнате. Уж очень не хочется вслепую рыскать. По темноте, если ещё чего не случится, выдвинемся.

Столкнувшись с вопросительным взглядом Михайлова, Шаганов постарался опередить его своим вопросом:

— Ты спросишь, для чего искать? Всё просто: как только мы приблизимся к этим тайнам, а негласная охрана почует исходящую опасность, мы сразу превратимся в объект её пристального внимания. Охранники вплотную приблизятся к нам и попадут в расставленные силки. Но для этого потребуются вся смекалка и умение сражаться с нечистой силой! А здесь, Егор, действительно пахнет нечистью. Это не обычные преступники. Это гады со своей идеологией, в которую свято верят и ею оправдывают свои неблаговидные дела.

— Алексей Васильевич, — наконец, вырвался из состояния безответного молчания Михайлов, — я совсем не то хотел спросить. На совещании вы упоминали об операции. Значит, оперативное мероприятие по поиску карты перешло в стадию операции? Как мы её назовём для фиксации в деле?

— Никакого дела не будет. Хочешь, чтобы над нами посмеялись? «Духовные упражнения»! Вечная жизнь! Сокровища иезуитов! Чем приходится заниматься! Поэтому запомни, что для всех мы ищем карту и пропавших людей! — жёстко, с металлическими нотками в голосе ответил Шаганов, но, поймав растерянный взгляд майора, смягчился: — Ладно, в Бобруйске ещё не такое бывало. Чтобы не нарушать традиции оперативных служб, назовём операцию «Право выбора».

— Право выбора? — удивлённо переспросил Михайлов. — Разве в этом деле у нас есть право выбора?

— Конечно же, есть, — ответил Шаганов. — Мы имеем полное моральное право не гоняться за призрачными сокровищами Общества Иисуса вслед за нашими доморощенными кладоискателями, не искать эту во всех отношениях загадочную книгу, а ограничиться поиском карты, похитившего её лица и исчезнувших военнослужащих. Я понимаю, что моё решение противоречит логике, но я принял его, повинуясь зову совести. А она меня, слава Богу, ни разу ещё не подводила.

Уже завершая беседу, Шаганов по привычке «подвёл черту» под всем сказанным:

— На данный момент у меня не осталось сомнений в том, что и похищенная карта, и реликвии иезуитов, и исчезновение известных нам людей — крепко спаянные между собой звенья одной цепи. И кто-то умело играет этой цепью, не позволяя нам даже притронуться к ней. Я чувствую достойного, умного и изворотливого противника, с которым готов побороться.

Из кабинета раздавался настойчивый протяжный звонок. Он узнал зуммер аппарата оперативной связи. Первым желанием было броситься к рабочему столу и приложить трубку к уху, но что-то остановило подполковника. Нет, это было не волнение перед высоким начальством, а стойкое нежелание отвлекаться на то, что не связано с делом, в которое он погрузился с головой. При этом он не боялся упустить что-нибудь особенно важное, так как задачи центра, требующие немедленного выполнения, в любое время суток поступали через дежурного офицера и оперативно доводились до его начальника, а необходимые ориентировки приходили в виде шифрограмм.

Переступая порог приёмной, Шаганов словно споткнулся обо что-то невидимое:

— И вот ещё что. Поручи кому-нибудь из наших сличить шрифты в печатных машинках, имеющихся в службах штаба, с этим текстом, — он протянул Михайлову бумажный листок с несколькими отпечатанными строчками: «Не ищи. Иначе в Ялте испортится погода». — Пусть обратят внимание на особенности печати: литера «и» чуток западает, потому оттиск слабый. А буква «т» здорово пляшет. Теперь найти этих негодяев — дело принципа.

Михайлова удивило спартанское спокойствие, с которым подполковник произнёс последнее предложение.

Глава 22 Сокровища мира иезуитов

Бобруйск, 28 июня 1748 года

1

В продолжение наказания Игната и Левона направили на недельный срок в храм прислуживать во время святой мессы и прибирать после неё: протирать святые образа, расставлять в канделябрах новые свечи, мести и мыть каменный пол, собирать огарки, заносить их в варильню и делать другую черновую работу.

Поздно вечером, когда все священники и прихожане покидали храм, неучам было дозволено задержаться с отходом ко сну для работы. И это воспринималось ими как великое благо.

— Смотри, Игнася, красота какая, — как-то произнёс Левон, охватив своды храма восхищённым, неожиданно просветлевшим после нелёгкого дня взглядом, и развёл руками, будто стараясь обнять всё величественное окружение.

— Что же здесь красивого, тьма кругом да песок на полу под ногами хрустит, — ответил Игнат и сразу предложил: — Надо бы прилежно вымыть, а то попадёт нам от Антония поутру.

— Да погоди ты! — встрепенулся Левон. — Вымыть, вымыть… Успеем мы до утра! Нет у тебя, Игнашка, никакого воображения, не выйдет из тебя творческого человека, будешь вечным истуканом у иезуитов! Но я тебе подсоблю, как друг помогу другу.

Левон скоро, словно и не было позади трудного дня, прошёл вдоль стен храма и зажёг все до одной только что поставленные в канделябры свечи. Громадный зал засиял множеством огней — настал черёд восхищаться Игнату. Он крутил головой во все стороны, стараясь объять взглядом каждый освещённый свечным огнём кусочек пространства под сводами храма. Во время литургии Игнат ничего этого не замечал, так как смотрел только в рот отцу Антонию и добросовестно повторял слова молитвы.

— Каждый раз, когда стою здесь на святой мессе, чудится мне, что глядят они на меня жалостливо, будто хотят сказать все вместе, хором: «Не туда ты, брат Левон, забрёл, на погибель свою ты сюда притащился…» Даже голоса их слышу — не ушами, а душой своей мающейся.

— Кто смотрит? Кто говорит? — спросил Игнат.

— Вот же дуралей, — без злобы произнёс Левон, — святые апостолы смотрят, да святой Иосиф, да Тадеуш с Франциском, а с ними святой Игнатий. А судья Дерналович — вишь, его портрет напротив амвона повис, — так тот ещё и насмехается. И прошу я Спасителя нашего Иисуса Христа, чтобы скорее избавил меня от мук этих. А он единственный из всех здесь молчит, а может, и говорит что, но не слышу я его.

Левон сел на пол посреди зала, вытянул худые длинные ноги и, задрав голову, устремил взор к высоким, утопающим в прозрачной сиреневой мгле сводам