Хроники странствий петербургского художника - Наталья Александровна Веселова

один из дней на исходе короткого сибирского лета, уставший, еле волоча ноги, с баулом в одной руке и большой папкой в другой, я шёл по плотине Усть-Илимской ГЭС, возвращаясь в общежитие с правого берега Ангары. Внезапно рядом со мной остановился запылённый МАЗ, и водитель предложил подвезти меня. Недолго думая, я согласился. Так произошла моя встреча с замечательным человеком, крепким сибирским старожилом Алексеем. На вид ему было лет 35. Он сразу располагал к себе: правильная речь, простое, но выразительное лицо, серые глаза, крепкая коренастая фигура, сильные руки красиво смотрелись на руле. Это был «мой» типаж, именно таким я представлял себе коренного жителя этих мест, стопроцентного сибиряка. За 20 минут ухабистой пыльной дороги (он возвращался домой после ночной смены) мы быстро подружились. Он проявил ко мне не меньший интерес. Его вопросы были тактичны, и я с воодушевлением поведал ему о своей любви к Сибири, откровенно рассказал о цели нашего пребывания и ближайших планах. Есть люди, с которыми невозможно не быть откровенным. Мой знакомец подвёз меня до общежития и, прощаясь со мной крепким рукопожатием, вдруг предложил в ближайшее воскресенье посетить его дом на окраине Усть-Илимска в небольшом пригородном посёлке Невон… Искренность Алексея настолько подкупала, что я не посмел отказаться от его приглашения, да и любопытство моё было основательно задето.

И вот через пару дней, предвкушая нечто интересное, мы с Аидой едем на автобусе в этот самый Невон. Большой, рубленный им самим, бревенчатый дом Алексея стоял на высоком левом берегу Ангары, рядом с устьем небольшой речушки Невон, впадающей в Ангару. Это было настоящее сибирское подворье. Сразу бросалась в глаза основательность каждой постройки. Все было крепко и надежно: просторная рубленая баня по-белому, амбарного типа сараи и прочие хозяйственные постройки – одно это восхищало меня. (Позднее, когда я купил себе хутор на Псковщине и занимался его перестройкой, я часто вспоминал ту поразившую меня сибирскую основательность во всем, что имело отношение к жизни в суровых условиях Сибири.) Проведя неспешную экскурсию по своему удивительному и обширному хозяйству, ответив на все наши восторженные вопросы, он, наконец, пригласил нас в дом. В большой светлой комнате у неожиданно богато накрытого и празднично сервированного большого стола нас встретила жена Алексея – Алевтина, пышнотелая яркая женщина с чистым красивым лицом, темноволосая, с темно-карими глазами, в нарядном цветастом платье. Невольно вспомнилась Аксинья из моего любимого «Тихого Дона» в исполнении Быстрицкой. Мы с Аидой так и ахнули про себя, уловив это кричащее сходство. За хозяйкой стоял крепко сбитый красивый юноша, ростом с отца, готовый протянуть нам руку для дружеского приветствия, сын наших очаровательных хозяев. Алексей представил нас. Честно говоря, мы испытали некое весьма неловкое чувство, оказавшись в центре внимания этого столь неожиданно гостеприимного, красивого и по-домашнему уютного дома, среди таких ярких и колоритных хозяев, улыбающихся навстречу совсем незнакомым им людям, из другого, не менее незнакомого мира… Но пришлось собраться, чтобы не ударить в грязь лицом после столь приятных слов в наш адрес. Особенно после того, как мы узнали, что это был день рождения нашей гостеприимной очаровательной хозяйки Алевтины, и, стало быть, нам была оказана особая честь… Между прочим, это был тот удивительный случай, когда Такие встречи с Такими людьми заставляют тебя внезапно с обжигающей радостью поверить в неожиданное совершенство человеческого рода, хоть ненадолго рассеять угнетающие сомнения и страхи относительно этого самого совершенства… А ведь тогда ни мне, ни, тем более, моей ненадежной спутнице с наполовину мусульманскими корнями, не был ведом и усвоен христианский взгляд на немощного, но взывающего к бескорыстной любви любого грешного человека… Наше застолье было истинно сибирским, широким, в меру шумным и изобильным… Блюда с копченым хариусом, черным ангарским осетром и таежной дичью соседствовали с изысканными солеными рыжиками, рукотворными маринадами и много чем другим. Ледяной, кристальной чистоты первач соседствовал с сухими венгерскими винами той советской поры. Мне пришлось говорить тосты за здравие хозяйки, но незаметно отставлять рюмки (моя спутница была подшита).

Наши новые друзья, столь щедро встретившие нас, были потомственными сибиряками. Алевтина работала уже много лет диспетчером маленького аэропорта в Невоне, куда мы и прилетели из Иркутска два месяца назад. Их с Алексеем сын Павел учился в Иркутске на авиамеханика, ну, а сам Алексей, помимо того, что был в свои лета ветераном-гидростроителем, зимой, в краткие отпуска, промышлял охотой на пушного зверя, часто ранним утром отправлялся на своей лодке на стремнину Ангары ловить хариуса и черного ангарского осетра. Вся их дружная семья была накрепко связана с этими местами, редко выезжая куда-либо, разве что в Иркутск. Впрочем, однажды, Алексей по какому-то делу привёз свою Алевтину в Москву. И что же? Одного дня хватило им, чтобы смертельно устать от убийственной для них суеты и сумасшедшего ритма огромного чуждого им города. Я представил себе, как неутомимый и выносливый сибиряк-таёжник в полном изнеможении и бессилии просидел на каком-то парапете или скамейке, ожидая свою жену, затерявшуюся в магазине, не в силах ей помочь и считая мгновения, чтобы покинуть этот цивилизованный ад. Этот его рассказ за праздничным столом в его доме на берегу Ангары всегда вспоминается мной, когда я приезжаю (крайне редко) в столь нелюбимую мной Москву, да и, пожалуй, в свой родной Питер…

С трудом после этой потрясающей «перезагрузки» возвращались мы в свое временное жилище, пряча до срока в сокровенных тайниках ещё непрочной памяти светлые образы наших друзей – Алексея, Алевтины и их крепыша-сына Павла, ещё долго напоминавших о себе в нечастых письмах, приходивших к нам в далекий и загадочный для них Питер…

А память моя, оказывается, сохранила все нетленным, простершись над Временем, как длинный неисчезающий след самолета, приземлившего меня однажды на далеком берегу Ангары, так похожей в своей неусыпной стремительности на неумолимую Лету…

Сейчас, когда, казалось бы, прошло столько лет, отделивших меня от описываемых событий, что мне кажется, будто это было не со мной, а с кем-то другим, я дивлюсь странной способности памяти выхватывать из прожитого какие-то образы, ситуации, эпизоды, составлявшие атмосферу, дух, дыхательную среду того отдаленного времени и странным образом переносить их в моё настоящее, заставляя смотреть и чувствовать это настоящее гораздо глубже, бережливее и, как минимум, благодарнее… Теперь-то я в полной мере осознал, что из таких вот образов и состоит Большая История, её «атмосфера», её вещество. И если так, то получается, что я есть творец этой Большой Истории, её невольный созиждитель – мои чувства, моя боль,