Хроники странствий петербургского художника - Наталья Александровна Веселова

этом страшном азиатском городе, где был убит Колчак, будет поставлена и последняя точка в моем трехлетнем любовном кошмаре? Кончится история моей недолгой грешной любви, или то, что я считал ею? Вот так – жил три года, словно с забинтованным сердцем, и теперь, похоже, настал час, когда надо самому с кровью отодрать от сердца эти кровавые бинты… Смогу ли? Вспомнилось вдруг все хорошее, яркое, человечное, что было у нас за эти годы… А ведь было! Иначе бы все кончилось гораздо раньше, может быть, даже не начавшись… Господи, говорил я себе, зачем Ты наказал нас, человеков, этим убийственным основным инстинктом, зачем Ты отметил меня этим мучительным наказаньем – так любить и так ненавидеть? Я искал и не находил ответа… Ну, что же, утешал я себя, я отпускаю тебя, моя грешная любовь… Лети, куда хочешь… Рождённая свободной, ты вольна поступать так, как велит тебе твоя свобода… Я отпускаю тебя… Не думай обо мне… Я попробую справиться и все забыть… Если удастся.

Подо мной простирался невозможно синий Байкал. Я привалился к холодному иллюминатору и до боли в глазах всматривался в его спасительную синеву. Это было морем и небом одновременно, и погружало меня в спасительную нирвану…

Улан-Удэ

Огромная вызывающе несоразмерная гранитная голова Ленина ослепительно сверкала на азиатском солнце. Редкие прохожие с круглыми коричневыми лицами и узкими раскосыми глазами, сновали по площади и, казалось, испуганно шарахались от неё… Я стоял на главной площади малолюдного, вымершего от зноя Улан-Удэ, столицы Бурятской АССР, и думал: куда меня занесло? Где-то за тысячи километров на западе остался мой родной Ленинград, колыбель трёх революций и моя колыбель, город-памятник вождю самой кровавой революции. И вот ещё одно гранитное пугало… Стоя в его тени и обливаясь потом, я пытался представить, что может происходить внутри этой гигантской головы, и какие гениальные и устрашающие мысли могла бы она родить в своих недрах, если бы вдруг ожила? Мог ли я представить себе, стоя у этого гранитного монстра, что пройдет каких-нибудь 15-20 лет, и великий красный Союз, скреплённый потом и кровью миллионов жертв, рассыплется на тысячи кровоточащих осколков, и мы, вдумавшись и обратив свой взгляд вспять, вдруг очнёмся от этого затянувшегося полуденного кошмарного сна разума, и поймём, наконец, что человек, чьи изваяния были чуть ли не символом каждого города на одной шестой части суши, предстанет в зеркале нашей новейшей истории и потрясённой совести едва ли не самым страшным чудовищем, погрузившим вместе со своими кровожадными наперсниками в кровавый туман нашу православную Родину. А сразу после этого новые хитрые и коварные временщики, дорвавшись до власти, присосутся к ней миллионами жадных щупалец, присвоив себе моря, реки и горы и превратив несчастный растерянный народ в беспомощных и раздавленных рабов, покорно живущих с собачьим чувствам места в ожидании жидкой похлебки… Совсем, как на картине гениального Филонова «Пир королей»… А я, вместо украшательских лицеприятных портретов и натюрмортов с цветами, буду, словно пробудившись от тяжкого наркоза, рисовать омерзительные образы «Русского холокоста»… Так оно обстоит и по сей день… Словно лютыми сибирскими морозами современная воровская демократия намертво сковала простых граждан потерянной страны своими регламентами и удушающими законами, уничтожив, сведя на нет свободную волю каждого человека…

В тот же день на «кукурузнике» я улетел в Усть-Баргузин.

Усть-Баргузин. Смерть собаки

…Я так устал! Как раб или собака.

Сними с меня усталость, матерь Смерть.

Б. Чичибабин.

Итак, я приземлился в Усть-Баргузине; это восточный, бурятский берег знаменитого озера, куда мне посоветовали приехать, чтобы насладиться красотами Байкала. Насладиться Байкалом. После полугода напряженной работы в Усть-Илимске и всего, что её сопровождало. Я попробовал. Остановившись в неказистой одноэтажной гостиничке этого небольшого невзрачного поселка, я, бросив рюкзак в номере, решил сразу увидеть Байкал; до этого я только слышал о нем, да разве что видел его изображение на бутылке лимонада. И вот я иду взглянуть на него воочию. Было очень жарко, градусов тридцать, пот лил с меня ручьём. Пересекая довольно большую пустынную площадь поселка, я обратил внимание на большую собаку, как-то странно лежащую у высохшей растрескавшейся лужи. Кругом сушь и безлюдье. Что заставляет её лежать на солнцепеке посреди поселка и не искать тень? – успел я подумать мимоходом, обходя площадь. Пройдя около километра, минуя скрюченный, вероятно, от ветров, редкий сосновый лес, я, наконец, вышел на берег Байкала, и, найдя какое-то подобие тени, в изнеможении повалился на песок. Было реально, непривычно жарко, я стянул с себя рубашку, чтобы хоть как-то охладиться, но стояло полное безветрие. Чуть всхолмлённый песчаный берег, типа дюн, плавно переходил в сверкающую под беспощадным азиатским солнцем водную гладь огромного озера, в жарком дрожащем мареве смутно угадывался далекий горизонт. Было душно и как-то по-марсиански устрашающе пустынно… Это буддистское равнодушие пейзажа, с его отстранённостью и бесстрастием, настораживало, если не пугало. Я подошёл к воде, чтобы охладиться, сделал шаг-другой, но вздрогнул от неожиданности: вода была отталкивающе ледяной, как если б я наступил на снег. Желание окунуться отпало молниеносно раз и навсегда. Вскоре я заснул прямо на берегу, под корявой скрученной сосной – сказалась усталость последних дней. Не помню, сколько я проспал. Когда проснулся, стало быстро смеркаться, и я поспешил в гостиницу. Проходя по центру этого показавшегося мне убогим поселка, я снова увидел собаку, она все еще лежала на прежнем месте. Подойдя ближе, я протянул руку, чтобы убедиться, что она жива. Повернув ко мне тяжелую голову, она посмотрела на меня мутным отрешённым взглядом грустных глаз, от которого мне стало не по себе… Почему она лежит здесь, в центре посёлка, ничья, наверняка, голодная и не нужная никому? Успев зайти в сельскую столовку, я заказал местную дичь (ничего другого просто не было), купив в закрывающемся буфете целого жареного гуся, пошёл с ним к собаке и положил кусок возле неё. Едва вильнув хвостом, она посмотрела на еду без всякой реакции. Я уже заподозрил, что с ней что-то не так, возможно, она даже умирает… Вернувшись в своё казенное временное жильё, я почувствовал себя отвратительно. В голову лезли всякие дурные мысли, на сердце было пусто и тревожно, одинокая собака не выходила из головы. Мысленно я сравнил себя с этой отвергнутой людьми, брошенной и никому не нужной собакой, на жизнь которой всем глубоко наплевать… С такими тяжелыми мыслями в голове я кое-как заснул, поддавшись усталости